— Я хочу, чтобы для меня было все возможным! — закричал я дико.
Никто не откликнулся.
— Я — циник, я не верую в Бога! Я тоскую, потому что принадлежу этой жизни! — орал я пуще прежнего.
Ответом была зловещая тишина. Я схватил вазу со стола и швырнул ее оземь. Бессильная ярость душила меня. Судорожные рыдания сотрясали грудь. В этот миг в дверях появилась Юлия.
— Ты, ты! — завопил я, будто ужаленный. — Ответь, что ты там делала! Ты наблюдала бесстрастно, как меня возжелали увести, забрать в тот мерзкий мир, в котором рядом с тобой копошатся уроды, дьяволы и дьяволицы! Ты неотличима от них, знай! Ты вся в чужой крови!
— Вы бредите, Павел… — молвила она, входя в комнату, величаво поворотив свой мраморный лик.
— Знай же, что наша жизнь — сплошной бред, а я всего лишь ищу от него избавленья!
— Уймите огонь бешенства в своем сердце.
— Я взбешен, — произнес я злорадно, пожирая ее глазами, — потому что слишком многое выше и сильнее меня! Но тебе, смиренная послушница, какая корысть от того? Почему ты сблизилась со мной? Кто тебя послал?
— Вы сами, Павел, искали меня — бессонными ночами, в зарницах наваждений, в муках сомнений. Я услышала ваш зов.
Она безучастно смотрела, как я приближаюсь с занесенным над плечом ножом.
— Вам желается убить меня, Павел?
Я со стоном вонзил острие в косяк двери.
Неведомая сила, которой я не мог и не желал противостоять, спасительно опустила меня на колени, я затрясся в рыданиях, чтобы затем, опомнившись, кинуться вон.
…С некоторого времени я взял обыкновение оборачиваться на улице, вприглядку бросать взоры по сторонам — чудилось, что некто неотступно следует за мной. Я более сам приглядывался к себе — словно желая высмотреть некоего другого, второго, в себе. За мной начали водиться кое-какие странности: мало того, что ноги сами приводили меня на железнодорожную станцию, о чем уже упоминалось, — я спускался с перрона и шагал по чугуночным путям до пакгауза и назад, к станции, покуда обходчики окриками не прогоняли меня.
Представлялось не единожды, что это не я, а механический манекен, несущий мое имя, бродит под призрачным небом, дышит стылым воздухом, глядит бездумно в окно, пребывая в ожидании, готовый немедля по едва уловимому знаку променять самое себя и все вокруг на малую толику того загадочного, что приближает неведомое и отдаляет зримый мир. Безверие и потаенный страх — подноготные неудачи моей жизни — сменились робкой надеждой, готовностью уйти. Иногда я выходил в поле — ветер подымал полову с гумен, бабы в белых платках складывали скирды — и дышал жадно, ненасытно, будто желая запастись напоследок горьковатой прелестью августа, унести ее с радостью и облегчением с собой.
Начало войны прошло незамеченным. Мало что поменялось в привычном укладе жизни. В сентябре появились санитарные повозки с ранеными в грязных бинтах, тяжелых выносили на носилках из санитарных вагонов с красными крестами. Я вновь стал покупать газеты и подолгу изучал их за столом в трактире, неподалеку от очага. Однажды кто-то с силой хлопнул меня по плечу.
— Павел, душа моя, да ты ли это?! Рад тебя видеть, брат! — Н. А. обнимал и целовал меня в щеки, поминутно отстраняясь и глядя с ненатуральным восторгом в мои глаза. — И давно ты у нас?
Он обрюзг, постарел, но был хмельно, разудало весел, каким я его и знавал прежде.
— С прошлой недели.
— Где остановился, почему не заходишь?
— Был у тебя, да сказали — уехал, — соврал я, желая укоротить тяготивший меня разговор.
— А, ну-ну! — Н. А. нахмурился на миг и вновь повеселел. — Я, видишь ли, и вправду был в отъезде. Торговыми делишками занялся, леший попутал. Ныне возвращаюсь из Нижнего — вижу родимый трактир, как не зайти… Вон, товарищ мой, вроде няньки ко мне приставлен, чума ему невеста! — Н. А. подвел меня к окну, за которым у кибитки прохаживался угрюмый мужик. — Желаешь, поедем ко мне?
— Что же твой провожатый отпустил тебя?
— Откупился я, брат, откупился. — Н. А. опрокинул одну за другой две чарки в рот и крякнул, поведя головой. — Ну, так я жду тебя, — проговорил он без прежнего воодушевления, выпил еще стопку и вышел.
В тот день я долго и бесцельно бродил по городу — меня не покидало предчувствие, что вот-вот нечто решится, что некто теперь занят решением моей судьбы в череде прочих, и решение (или свершение?) будет непременно благосклонным. Я верил, что станется именно так, и сам дивился своей уверенности.