Я дико закричал, выпучив глаза. Мои внутренности как будто разрывали крючья, ноги точно погрузились в пышущий жаром свинец, я корчился на полу, обеспамятев и обезумев, покуда тьма не застила глаза.
В тот день я очнулся в придорожной канаве. В измятой и грязной одежде. Едва волоча ноги, с невероятными усилиями добрался домой. Положение мое представлялось унизительным — кто-то использовал меня как игрушку, подобно тому, как бабки-ворожеи напускают порчу, прислал в мое тело и душу боль.
Не оставалось крупицы сомнений, что кто-то преследует меня. К примеру, этот вертлявый и ехидный старик Сумский. В те самые минуты, когда я нуждался в уединении, он возникал неподалеку точно из-под земли, взял обыкновение сиживать на моих лекциях, строя ужимки и гримасы с задней скамьи. Нахваливая хлебосольных поварих-сестриц, зазывал в гости. Раз я не нашел повода отказать, пришел, сел в гостиной в ожидании блинов и водки, меланхолично откликаясь на расспросы Сумского, и вдруг испугался зловещего, кошмарного шороха за спиной. То ветви исполинской липы, взметываемые ветром, хлестко оглаживали оконное стекло, ветви-плети…
Сумский, молодо и озорно блестя глазами, разоткровенничался:
— Помните, Павел Дмитриевич, я утверждал некогда, что у меня нет будущего? Я был, признаюсь, неискренен с вами — у меня есть будущее.
— Смотря что под ним понимать, — бесцеремонно бросил я, опрокидывая содержимое граненых рюмок в рот в стремлении унять воцарившуюся в душе жуть, слыша, с какой неистовостью ветви стегают по стеклу.
Мне было неуютно здесь, я заторопился домой, надевал уже пальто с обтрепанными рукавами в передней, когда Сумский, приблизившись так, чтобы кроме меня его никто не услышал, шепнул, заглядывая настырно, с воровской хитрецой в мои глаза:
— Напрасно вы лишаете меня будущего, молодой человек…
— Помилуйте, Петр Валерьянович! Живите, прости Господи, сколько душа пожелает, — оторопело пробормотал я, едва сдерживая желание кинуться прочь из этого сырого полутемного коридора.
— Там нет жизни, но есть будущее, — ответил старик и самодовольно зажмурился, видно, посылая мысленный взор куда-то, к неземным высотам. — Вот так-с… Вам мой обещанный совет: ждите будущее, и оно придет непременно.
Вержбицкий ввалился с лихорадочно блестящими глазами, растрепанный, возбужденно потрясая кулаком:
— Ты, Павел, будешь первым после меня, кто узнает сенсацию века!
Этот пожилой, смешной и по-детски увлеченный человек опустился на табурет, перевел дух и выпалил:
— В городе действует секта андрогинов!
Я сосредоточенно раскуривал трубку, полулежа на кровати, и никак не выразил свое отношение к услышанному.
— Разумеется, Павел, тебе сие мудреное словцо ничего не говорит, — продолжал Вержбицкий. — Андрогин — это существо из иного мира, который ищет свою половину на земле.
— Черт, табак отсырел! — пробормотал я.
— Креатуры андрогинов простираются по всей Руси. Андрогин сам выбирает свою жертву — она же его избавитель.
— Уморил ты меня, Исидор, — выдавал я усмешку. — Поведай что-нибудь позанимательней и посерьезней.
— Куда уж серьезней, — нахмурился репортер. — Ни единую мою заметку на эту тему редактор не подписал в набор. Я выдвинул версию о том, что именно андрогины причастны к цепочке убийств горожан.
— Какая муха тебя укусила?! Ежели они явились из иной, как ты утверждаешь, жизни, то зачем им понадобилось обагривать руки кровью несчастный обывателей? — Роль неискушенного слушателя, похоже, удавалась мне.
— Я многого не знаю, — посуровел Исидор Вержбицкий, — но чутье подсказывает мне, что я ступаю по верному пути.
— Гляди же, ненароком забредешь туда, откуда не выбраться.
Он вскоре ушел. У меня же в тот день все пошло наперекосяк — не потому, что я разволновался после услышанных новостей — в них было как раз мало нового для меня, но потому, что я отныне в некоей мере должен был принять ответственность за судьбу моего знакомца, Исидора Вержбицкого, так же, как некто, вероятно, печется и о благополучном исходе моих устремлений. Ужель душа моя в неволе?
Я застыл в задумчивости у отворенного окна. В память врезалась искореженная рожа Прова, сладострастный рык: «Кинь копейку на помин твоей души!» Где сейчас этот калека, в каких мирах?
…Я кожей спины ощутил, что кто-то стоит позади. Внутренне напрягшись, я перегнулся через раму, отыскивая взором некий спасительный выступ, камень для защиты, но рука моя с разъятыми пальцами была далека от дороги, и тогда, закричав, ибо улица была пустынна, закричав от невыносимой боли и тоски, я резко обернулся и, словно бык, боднул лбом в грудь стоявшего за мной. Он захрипел, выпучив очумело глаза, — я ударил его ногой с неведомой прежде злобой и ожесточением.