— Я тоже так считаю.
— Скажите, он не пришел к школе потому, что здесь был я?
Тут Ольга Андреевна не выдержала, кинула стопку номеров на капот «жигуля» и сунула руки в карманы плаща.
— Послушайте, а с чего вы вообще взяли, что он в Кажме? А что, если какой-нибудь излишне инициативный сотрудник вашей редакции отнес кляузу Шаповаловой в милицию? И Белоносова арестовали прямо во Дворце спорта по подозрению в растлении девочки? Прямо на татами надели на него наручники? Об этом вы не подумали? Это вы исключаете?
Признаюсь, подобный бред мне действительно в голову не приходил. Тотчас мое воображение стало создавать различные конструкции, что чем-то напоминало игру в пазлы. Ирэн отнесла письмо девочки в милицию? Но я ведь сжег его! А если бы не сжег, то Ирэн никогда бы не понесла его в милицию. По двум причинам. Во-первых, потому, что ей это на хрен не нужно. А во-вторых, зачем его туда нести, если Сергеич сам принес нам это письмо из милиции!
— Это исключено, — твердо сказал я.
— И откуда в словарном запасе журналиста такое слово — исключено? — лукаво улыбаясь, спросила Ольга Андреевна. — Вы же по роду своей деятельности должны все подвергать сомнению. Журналистика — это вечное сомнение и поиск лишь сиюминутной истины. То, что вчера было исключено, сегодня может произойти запросто. Не так ли?
Она сгребла с капота номера, напоминающие стопку использованных носовых платков, и перекинула их через руку.
— Если вам очень хочется, мы продолжим наш разговор чуть позже, — сказал она. — А сейчас я должна отнести это в тренерскую и закрыть школу.
— Жду вас здесь, — сказал я и сел в машину. Разговор на улице, где, пользуясь туманом, нас запросто могла подслушать любая собака, меня больше не устраивал.
Я посмотрел, как в тумане тает красный плащ Ольги Андреевны и хмыкнул. Учительница подкинула совершенно неожиданную и в той же степени нелепую версию об аресте Белоно-сова. В одном она все же была безусловно права — ничто, никакое развитие событий исключать нельзя. Это я знал и без нее, по опыту своей работы с криминальным миром. Ну, коль исключать нельзя, значит, все надо проверять, и по возможности немедленно.
Я скрипнул зубами, что было явным признаком ужасного нежелания делать то, что делать было необходимо, и стал набирать номер Сергеича. Он ответил сразу, но слышно его было ужасно, будто опер стоял рядом с работающей лесопилкой.
— Ты все еще в Кажме? — крикнул он, и я отвел руку с трубкой подальше от уха, чтобы не лопнула барабанная перепонка. — Все не угомонился? Ну и как? Накопал чего-нибудь?
Кажется, Сергеич уже не обижался на меня за мой грубый тон, с каким я разговаривал с ним вчера.
— Сергеич, нужна твоя помощь, — без всяких вступлений сказал я.
— Всем нужна помощь старого больного Сергеича, — вздохнул он. — Но хоть бы кто-нибудь предложил мне свою помощь!
Врешь, пес, подумал я. Уже два года, как мы всем агентством на тебя пашем.
— Запиши, пожалуйста, — продолжал я, не отреагировав на его замечание. — Ярослав Николаевич Белоносов. Постоянно проживает в Кажме, учитель физкультуры в средней школе номер один. На Побережье, в детской спортивной школе «Юнга, подрабатывает тренером по карате. Где-то там же проживает его жена Лариса Белоносова. Она стоит на учете в наркодиспансере, может заниматься проституцией… Ты записываешь?
— Да записываю, записываю, хотя мне больше делать нечего, как про твоих наркоманов писать. Давай суть просьбы! Чего ты от меня хочешь?
— Сергеич, этот Белоносов вчера вечером или сегодня утром должен был вернуться в Кажму, но не вернулся. Мне очень нужно узнать, где он сейчас. Не исключено, что его задержала милиция.
— Грузишь ты меня своими проблемами, Кирюша, — вздохнул Сергеич, но я понял, что он все же поможет мне. — Ладно, попробую.
За окном машины темнело, и туман стал приобретать грязно-серый оттенок. Я опустил голову на спинку сиденья и прикрыл глаза. Пошли вторые сутки с того момента, как я узнал о гибели Лешки на Мокром Перевале. Голова распухает от обилия информации. Хотя, по большому счету, вся эта информация, за исключением одной, яйца выеденного не стоит. Разгадка тайны гибели Лешки совсем рядом. Она кроется за упрямым молчанием Рябцева. Этот парень знает все. И мне надо всего лишь на минуту забыть об условном разграничении способов ведения допроса на допустимые и недопустимые. И просто вытряхнуть из парня правду. Заставить его говорить. Выбить из него признание.
Мне было неприятно об этом думать, но Рябцев своим коротким предупреждением сам загнал себя за границу дозволенного. Если он сказал «А», то обязан был сказать и «Б», потому что за этим «Б» стояли слишком серьезные вещи, чтобы ими можно было пренебрегать.