Стал накрапывать дождь. Его капли тронули гладь тяжелых луж мелкой рябью. Женщина свесилась с перил и посмотрела вниз. Круги в лужах показались ей необычно далекими, но человек, который сегодня ушел от нее навсегда, был еще дальше. Случись ей погнаться за ним, она его не вернула бы. Да и зачем куда-то бежать? У нее еще остались круги на воде, они намного ближе.
Женщина перегнулась через перила сильнее и с удивлением обнаружила, что ее ничто не держит, что она свободна, и от ощущения этой свободы сделалось легко и спокойно. «Только круги в лужах растут почему-то прямо на глазах», — наивно подумала она. Больше она ничего не успела подумать. Застрявший в горле крик, яркая короткая вспышка, и изнуряющая серость сменилась вечной, спасительной мглой…
…Он вышел из троллейбуса, посмотрел на часы. «Все-таки опоздал, — думал он, направляясь в сторону нужной улицы. — А впрочем, ничего страшного, подождет немного, не растает. Под зонтом ведь ждать будет!»
Он шагал, подставив лицо мелким брызгам моросящего дождя, и, сам того не замечая, улыбался. В мыслях он находился далеко отсюда. Далеко от надоевшей осени, от постылых луж, слякоти, ненастья. В воображении его одна за другой возникали картины, освещенные ярким солнцем, согретые теплом морской бирюзы, насыщенные ароматами дорогого парфюма и коллекционных вин.
Наконец-то он лично увидит цивилизованную жизнь, о которой столько слышал и читал. Что она там болтала об исторических памятниках? Ерунда! На кой они сдались ему, эти достопримечательности. Казино и ночные клубы — вот место, где жизнь бурлит и движется, а музыка, застывшая в камне, — это кладбище. Ему оно неинтересно…
Потом, вспомнив их утренний разговор, он подумал, что было бы все же неплохо вытянуть из нее деньжат на шапку и дубленку. С опозданием он понял, что перестарался в показной порядочности своей. В следующий раз нужно быть менее решительным, и тогда она сможет навязывать ему свои прихоти. А такого рода прихоти его как нельзя более устраивали…
Насвистывая себе под нос что-то веселое, он повернул за угол, дошел до подъезда фирмы, где она работала, и только потом на противоположной стороне улицы заметил грузовик и группу людей, окруживших пятачок перед капотом автомобиля. «Авария, — машинально подумалось ему. — Похоже, сбили кого-то». Поискав ее глазами, он решил, что она, видимо, задерживается в офисе, и, чтобы хоть как-то убить время, двинулся к толпе зевак.
— Что здесь? — тронул он за локоть, стоящего к нему спиной мужчину.
— Да женщина, — ответил тот, заметно оживляясь. — Выскочила из турагенства — в ларек, наверное, торопилась, — а тут, как на грех, обалдуй этот из-за поворота. Ну, и… — Тут мужичок развел руками, давая тем самым понять, что ничего больше объяснять не следует. Все и без того должно быть предельно ясно.
Ни слова не говоря, он оттолкнул собеседника в сторону, проигнорировав его слабые протесты, и принялся энергично работать локтями, пробиваясь к эпицентру скопления людей.
Сначала он увидел неестественно подломленную ногу, обутую в знакомый сапог и прикрытую полой знакомого ему плаща. Затем его взгляду открылся весь плащ, и, наконец, он увидел ее лицо. Лицо, которое он целовал не далее чем шесть часов назад, лицо человека, в котором он нуждался, как в глотке воды среди пустыни. Это, без единой кровинки, лицо смотрело на мир немигающим взором. Остекленевшие глаза были устремлены прямо на него, и ему сделалось дурно. Опустив плечи, он повернулся к ней спиной. Толпа молча расступилась, освобождая ему путь, и снова сомкнулась вокруг мертвого тела в скорбном любопытстве.
…Он шел, не разбирая дороги, не зная, куда идет. Очередной порыв ветра сорвал кепку с его головы и уронил ее на мокрый тротуар. Он этого даже не заметил. Моросящий дождь сменился хлещущим ливнем. Струи воды, стекавшие по лицу, делали незаметными для прохожих катившиеся градом слезы. Хотя прохожим не было никакого дела до одинокого мужчины, бредущего неизвестно куда: они все спешили по своим делам.
Только он никуда не спешил. Он шел и плакал, он искренне, от всей души себя жалел. Опять он превратился в неудачника, каким был все двадцать пять прожитых лет. По-прежнему его не ждет ничего, кроме серой житейской рутины, нудной, никому не нужной работы и толстухи-жены, которая будет открывать по вечерам дверь и с собачьей преданностью смотреть на него большими коровьими глазами.