— Хейс какой-то отстраненный, — сказала мама, и я перевела взгляд туда, где брат подавал мячи Катлеру.
— Он просто не понимает твой выбор, мам. — Я отвела взгляд, а потом вновь посмотрела ей в глаза. — Барри всем нам принес немало боли. Я не понимаю, как ты этого не видишь или почему терпишь — а Хейс… он всегда был защитником. Это его суть.
Она кивнула:
— Я знаю. Но он последнее время стал лучше. Он сам подбодрил меня прийти сегодня. Он тоже хочет тебя видеть.
Я вздохнула:
— Я не могу строить отношения с мужчиной, который причинил столько боли. Неоднократно. Этого не будет.
— Понимаю. Но люди могут меняться.
— Конечно. И ему давали много шансов — только они никогда не длились долго, — я подняла руку, чтобы она не начала его защищать. — Я люблю тебя, мам. Всегда буду любить. Но рядом с ним меня не будет. Он слишком много раз сжигал этот мост.
— Но ты всегда готова простить своего отца и попытаться восстановить отношения с ним. В чем разница? — ее взгляд стал жестким, и это то, что я не переносила. Вот почему Хейс не любит находиться рядом, когда она с Барри. Она становится колючей и злой, будто впитывает всю эту тьму, что исходит от него.
В конце концов, она всегда ставила его на первое место. Я выросла в доме, где ни мама, ни папа ни разу не поставили меня или Хейса на первое место.
А вот мой брат всегда был таким для меня.
Он всегда выбирал меня.
— Разница в том, что отец никогда не поднимал на меня руку. Никогда не бил ни меня, ни тебя, ни Хейса. Вот и вся разница, мам, — покачала я головой и огляделась, чтобы убедиться, что никто не слышит. Все были на улице: кто-то болел за Катлера, кто-то сидел на пристани и любовался водой. Кингстон уже успел покатать часть гостей на лодке, и все выглядели румяными и растрепанными после ветра. — Но ты права: отец тоже не был с нами. Я, наверное, и сама давно должна бы была уйти, но мне просто хочется его узнать. Познакомиться с моими сводными братьями и сестрами. Вот и все.
— Прости. Не стоило мне все это начинать. Сегодня ведь Пасха, и я правда благодарна, что ты меня пригласила. Но мне пора, милая. Барри дома один, я обещала, что не задержусь.
Конечно, она уходит. Я уже автоматически осмотрела ее на предмет синяков. Насилие со стороны мужа не было таким, каким я себе его представляла в детстве. Оно было не постоянным. Он не был пугающим с виду. Барри был нормальным… пока не срывался. Иногда это случалось раз в год, иногда — каждый месяц. Мама утверждала, что уже много лет ничего не было, и мне оставалось только верить ей на слово. Он прошел кучу курсов по управлению гневом по предписанию суда, держал приличную работу, их дом выглядел чистым и безопасным.
Но я так себя там никогда не чувствовала.
Потому что жить в атмосфере, где всегда ждешь подвоха, было изматывающе. И я даже не прошла через то, что мама. Барри ударил меня три раза за всю жизнь и все три раза, когда я пыталась разнять их драки с мамой.
Я была нервным ребенком. В подростковом возрасте — застенчивой до боли, с жуткой тревожностью. Все изменилось, когда я переехала к Хейсу, когда ему исполнилось восемнадцать, и он стал моим опекуном. А потом, когда я уехала учиться, жизнь стала только лучше.
Много лет, проведенных вдали от этого яда, вернули мне уверенность.
Я обрела самостоятельность.
Я больше не жила в страхе и тревоге. И хочу того же для мамы.
Я не могу сосчитать, сколько желаний на одуванчиках я загадывала ради нее.
— Я оставила на кухне кучу контейнеров, так что бери еду с собой, сколько хочешь.
— Только не злись на меня, — сказала мама, и у меня сжалось сердце. Я взглянула на Хейса — он наблюдал за нами, его глаза были напряженными. Я улыбнулась ему, показывая, что все нормально.
— Я не злюсь. Я рада, что ты пришла, мам. Все, чего я хочу — чтобы ты была счастлива.
— Обещаю, я сейчас самая счастливая за всю свою жизнь, — сказала она, и тут я вдруг поняла, что даже не знаю, как выглядит счастье для моей мамы. Она всю жизнь боролась с депрессией. Если с Барри были проблемы, она мешала лекарства с алкоголем, и я не припомню ни одного момента, чтобы она выглядела по-настоящему счастливой. И это всегда преследовало меня. — Я попрощаюсь со всеми и загляну в книжный на открытие.
— Спасибо. Это важно для меня, — я обняла ее. — Люблю тебя, мам.
— И я тебя, малышка.
Я поднялась и следующий час провела у воды, болтая с девчонками.
— Ривер немного переживает за Кинга. Он в последнее время совсем не похож на себя, все время на нервах — для него это нетипично, — сказала Руби.