— Может, со мной кто?
Первым вызвался Камчатка, за ним и остальные дали согласие, даже вожак — тот самый бородатый мужик — и тот не возражал.
Ожидания оправдались полностью. Шайка действовала с размахом, удача во всем сопутствовала разбойникам. Грабили лавки армянских купцов и их суда-расшивы, стоящие у берега. Как-то мимоходом взяли штурмом винный завод. А раз и вовсе повеселились — с торговцем-персом. Шепнул Ванька кому следует, что тот приторговывает краденым. Барыгу задержали, даром что ночь на дворе. Осипов тут же кинулся к его палатке на ярмарке, которую сторожил приказный из русских. Как рассказал об аресте, приказчик палатку закрыл и побежал выручать хозяина. Только скрылся из глаз, Камчатка с другими ватажниками стену палатки проломили, товар вытащили и закопали в песок неподалеку. Наутро над этим местом собственный шатер раскинули, и стал Ванька, балагуря без умолку, торговать персидским товаром. Вот же выдумщик!
Вскоре, однако, вновь, как и в случае с купцом Филатьевым, не повезло Осипову. Вот оно — «почти» из письма Ваньки в Сыскной приказ.
Не слишком ловко залез Ванька в чужой карман, был схвачен за руку и жестоко бит. Если бы не крикнул спасительное: «Слово и дело» — убили бы.
Осипова поместили в тюрьму. Грозили ему пытки — нечего попусту «Слово и дело» кричать; в лучшем случае — жестокая порка. Но расписать кнутом его спину пытошным мастерам не удалось. В те годы, как было исстари заведено, власть всячески старалась сэкономить на кандальниках, а потому кормить их поручала сердобольным родственникам. Поэтому, когда у ворот появилась девушка, назвавшаяся сестрой Ивана Осипова, никто не стал выяснять, есть ли у арестанта сестра или нет и не было вовсе. В узелке девушки лежали три калача: два румяных и мягких, третий — горелый. Один калач, что попышней, стражники взяли себе, два остальных достались Ваньке. Переломив неприглядный, он достал из него отмычку. В два счета освободившись от оков и выскочив во двор, Ванька скользнул в дверь бани, тыльная стена которой выходила на улицу. Там он скинул одежду и голышом выбрался через оконце наружу. Отбежал за угол, прикрывая срам, остановился и завопил, обращаясь к редким прохожим, что его опоили и обокрали. Отзывчив народ наш — дали какую-никакую одежонку и монетку кинули на пропитание. «А теперь иди, горемычный». Ванька упрямиться не стал — пошел себе…
Вернувшись из Нижнего в Москву, шайка избавилась от награбленного, после чего вновь принялась озоровать на улицах первопрестольной.
Мало-помалу Ванька стал тяготиться дисциплиной, которую твердой рукой насаждал в шайке бородатый вожак. Осипов попытался было отобрать у него атаманство, да неудачно. Ванька ушел под начало другого вожака, но и там был тот же «произвол»: он был обязан воровать не там, где хочется, а там, где указано. Выдумки же его далеко не всегда находили поддержку.
Тогда Ванька отправился в низовья Волги, а потом на Дон, где несколько лет «гулял» с беглыми крестьянами, собиравшимися «под руку» знаменитого атамана Михаила Зари. Между делом Осипов искал клады разбойников прежних времен, но нашел ли что — неведомо.
В 1741 году он вернулся в Москву. Аккурат в пору крутых государственных перемен. 3 декабря на российский престол взошла дочь Петра Великого Елизавета. В самом начале своего правления она заявила, что милостью своей отменяет смертную казнь. Весть эта тут же разнеслась по необъятной империи и очень обрадовала Ваньку.
Положение у него было аховое. За время его отсутствия в Москве многие подельники были арестованы и сосланы, а те, что оставались на свободе, не спешили принимать Осипова под свое «крыло». И поразмыслив, Ванька сделал то, чего никак нельзя было ожидать от «честного вора».
27 декабря 1741 года в Сыскной приказ поступило письмо, в котором Иван Осипов предлагал властям свое содействие в поимке преступников, коих развелось в городе не считано.
Глава Сыскного приказа князь Кропоткин, страшась принять опрометчивое решение, обратился по инстанции к всесильному начальнику Тайной канцелярии Степану Ивановичу Шешковскому, и тот лично начертал: «Согласен». Получив ответ из Петербурга, Кропоткин издал соответствующий указ, в котором говорилось о том, что в помощь Ваньке даются 14 солдат.
В первую же ночь по получении высочайшего дозволения было арестовано более 30 человек, в том числе известный атаман Яков Зуев и своеобразный летописец воровской Москвы беглый солдат Алексей Соловьев.
Это он, Соловьев, увидев в пытошной Ваньку, закричал: