— Текст был на диске, а диск принесли вы, — встрял наконец в разговор компьютерщик.
— Черт! — воскликнул Мерсов. — Значит, этот грабитель из метро… Он заменил диск с моим романом и записал какой-то другой!
— Под вашей фамилией? — поднял брови Хрунов. — Так не бывает, извините… Варенька, то, что нам принес Владимир Эрнстович и от чего сейчас почему-то отказывается, — хорошая книга?
Варвара переглянулась с Диной, посмотрела на Мерсова и твердо сказала:
— Да. Хорошая. В сто раз лучше той дряни, что писал Владимир Эрнстович раньше.
Такого выпада от всегда вежливой Варвары Мерсов не ожидал и потому не сумел издать ни звука, только повел шеей, будто ему не хватало воздуха.
— Как называется? — спросил Хрунов. — Я имею в виду то, что готово к сдаче.
— «Вторжение в Элинор», — сказала Варвара.
— Ничего, — оценил Хрунов. — Продолжайте работать. Другого романа нам Владимир Эрнстович представить не может, верно?
— Да я вам что, Россини? — вырвалось у Мерсова. Почему ему в голову пришло имя итальянского композитора, он не знал и сам — кажется, слышал о том, что, оказавшись в похожей ситуации, Россини за неделю написал новую оперу, оказавшуюся тем самым «Севильским цирюльником», которым уже почти два столетия восхищаются все меломаны.
— Не может, — сделал вывод Хрунов, знавший, видимо, что Россини все-таки не смог за неделю написать новую оперу. — Продолжайте работать, — повторил он. — В другой раз Владимир Эрнстович будет внимательнее. А рукопись, — он протянул руку к папке, которую Дина прижимала к груди, — я на досуге почитаю. Если что — придется вам, Владимир Эрнстович, возвращать аванс и оплачивать издательские расходы.
ГЛАВА ПЯТАЯ
«Это была ночь, какой не могло существовать в природе. Ночь, для которой не было придумано законов. Ночь сна и ночь бессонницы, они были вдвоем в бесконечном мире, они были всемогущи и беспомощны. Левия лежала, заглядывая в глаза звездам, и говорила с ними, что-то шептала — наверно, о нем, и он лежал рядом, гладил обеими руками ее удивительные волосы, к которым еще вчера боялся прикоснуться, как боишься коснуться хрупкой статуэтки, он любил Левию и очень боялся потерять ее именно сейчас, в эту ночь, когда все стало возможно и когда все, ставшее вдруг возможным, способно было проявить себя в самой неожиданной, никем не предсказанной форме — в этих облаках, к примеру, выписывавших в темном небе пируэты имен: его и Левин и еще чьи-то имена, которые он не мог прочитать, потому что не мог сосредоточиться ни на чем, что не было ею, его любимой, его счастьем, его жизнью…»
— Господи, — сказал Мерсов вслух, — какая нескончаемая фраза! Так нельзя писать, читатель заснет, это безумие!
Но так оказался написан весь странный роман — его роман, «Вторжение в Элинор», на титульной странице значилась его фамилия, и вот еще странность: он действительно хотел иногда написать так, он подозревал в себе подобное чувственно-словесное извращение, подспудное желание душевной сложности; наверное, это общее свойство авторов, пишущих простым, понятным и доступным, но в то же время вполне литературным — профессиональным — языком. Простое хочет стать сложным, сложное хочет выглядеть простым.
Но такого он бы не написал, даже если бы очень захотел. Впрочем, несмотря на обилие длинных фраз, невнятных мыслей, будто рассчитанных на собственное умственное усилие читателей, пространных рассуждений о проблемах, до которых общество, по мнению Мерсова, еще не доросло, — несмотря на все очевидные для специалиста огрехи, роман завораживал, приковывал внимание и не отпускал до самой последней строчки, до слов «И шел он долго, а когда дошел, то понял, что умер, потому что место, куда привела его дорога, могло быть только Адом».
Элинор, куда стремился попасть главный герой по имени Ноэль, был не страной вовсе, как решил Мерсов после первых двух-трех страниц, и не вымышленным пространством идеи, и не улицей за поворотом, и не юношеской мечтой о несбывшемся. Элинор был… Нет, даже дочитав до конца, Мерсов не мог дать правильного определения, потому что ощущения его менялись от страницы к странице и представления об Элиноре менялись тоже по мере того, как приходила к Ноэлю настоящая любовь и уходила опять, и возвращалась через годы, чтобы вновь уйти, как ему каждый раз казалось, — навсегда.