Я восприняла его слова как метафору и спросила только: «А я? Если я умру раньше тебя, ты опишешь мои похороны на далекой планете?» Он посмотрел мне в глаза, помолчал и ответил: «Конечно. Но будет не так. Я уйду первым».
Эти его слова я тоже посчитала метафорой.
А потом… В один из вечеров я, как обычно, пришла к мужу после работы, собиралась остаться на ночь, он сидел за компьютером, а я готовила ужин — как сейчас помню, нарезала огурцы для салата. И вдруг услышала голос Эдика, он говорил тихо и будто сам с собой. А может, даже не говорил — думал, и я слышала его мысли?
«Это невозможно… никакие постоянные… определенно… закончил… совершенно… последняя точка… уходить…»
Я выложила овощи на тарелку и пошла в комнату. Эдик сидел за компьютером, положив руки на колени.
«Ты закончил роман?» — спросила я.
Эдик опустил голову, я видела его заросший затылок.
«Нет», — ответил он наконец, и я поняла, что он впервые в жизни сказал мне неправду.
«Давай ужинать», — сказала я, и дальше все пошло как обычно, но все было не так, потому что обычное оставалось внешним фоном, а внутри каждый из нас рассуждал о своем, две жизни — внешняя и внутренняя — шли параллельно, мне было очень неприятно, и, когда муж уснул во втором часу ночи, я прошла в кабинет, достала ключ из кармана Эдикиного пиджака, висевшего на вешалке в шкафу (я сама его туда и повесила вечером), открыла ящик стола, в котором, как я точно знала, муж хранил рукопись романа… Там ничего не оказалось, ни единого листа бумаги. Лежал компьютерный диск — один.
Я поняла — Эдик поставил точку и уничтожил черновики.
Я должна была найти файл и прочитать… Не весь роман, а только последний абзац. Что написал Эдик, на чем поставил точку?
Компьютер у мужа всегда был включен, какие-то программы вечно что-то рассчитывали, я не стала разбираться в иконках, меня интересовал только файл с романом, и я задала поиск. Элинор. Левия. Ноэль. На жестком диске не было файлов с такими названиями.
Ничего. И жизни у Эдика не осталось тоже…
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Жанна Романовна держала обеими руками давно остывшую и наполовину пустую чашку. Мерсов почему-то подумал, что теперь не женщина греется от тепла, запасенного в кофе, а наоборот, хочет передать часть собственного тепла чему-нибудь, пусть хоть чашке или просто воздуху в комнате, потому что скрытая в этой женщине энергия требовала выхода.
— Кто приходил к вашему мужу, — спросил Мерсов, — если мне точно известно, что это был не я?
— Вы, — устало сказала Медовая. — Конечно, вы.
— Я уже говорил…
— Неважно, — прервала его эта женщина. — Совершенно неважно, кто что говорил или делал, — события развивались так, как им было предписано.
— Что значит — предписано?
— Я… Извините, Владимир Эрнстович, я не закончила рассказывать… Налейте мне еще кофе, хорошо?
Мерсов пошел в кухню, включил остывший чайник и достал из подвесного шкафчика чистую чашку.
Когда минут через пять он тихо вошел в гостиную, увиденная картина поразила его не столько неожиданностью, сколько странной обыденностью, будто все уже было, более того — было всегда, каждый день и много лет, память отозвалась привычно, она всегда так отзывалась, когда он открывал книжный шкаф в углу и доставал толстый том Энциклопедического словаря — он делал это по десять раз на дню, он к этому привык, память привыкла тоже… Эта женщина спала на диване, свернувшись калачиком и укрывшись по самую шею пледом, который сняла с кресла. Без пледа кресло выглядело как голый ребенок, выставленный на мороз, — скелетик, да и только.
Жанна Романовна тихонько посапывала во сне, впечатление было таким, будто спит она не две-три минуты, а очень давно, может даже со вчерашнего вечера.
Неужели со вчерашнего вечера? Мерсов ни в чем сейчас не был уверен. Он поставил на стол чашки, подошел к дивану, опустился перед этой женщиной на колени и неожиданно для себя поцеловал ее в лоб — будто принц, целующий спящую царевну и ожидающий, что она проснется, увидит своего спасителя и тут же выйдет за него замуж.
Потом Мерсов сел к компьютеру и до поздней ночи писал — пальцы бежали по клавишам, как приученные к виртуозной игре долгими тренировками пальцы музыканта. Странное было ощущение, будто текст действительно рождался сам по себе, и Мерсов был лишь транслятором, он даже не успевал прочитывать написанное, а осознавать его, понимать и следить за логикой событий он не успевал и подавно, и, по мере рождения текста из хаотического нагромождения букв и знаков препинания, Мерсов ощущал все больший страх, которому не знал названия, — боялся, что не сможет остановиться и будет стучать час, другой, третий, и день, и неделю, и всю оставшуюся жизнь, а потом его сморщенное мертвое тело обнаружит Сергей, когда зайдет поинтересоваться, что, в конце концов, происходит с соседом.