Мерсов, в свою очередь, шагнул вперед, тусклый свет из окна упал на его лицо, а женщина оказалась в тени и выглядела большим тяжелым мешком, который трудно будет сдвинуть с места и, тем более, поднять на второй этаж или даже на третий.
«Зачем мне ее поднимать? — удивился Мерсов пришедшей в голову мысли. — А если иначе она не захочет возвращаться? — подумал он. — Не разговаривать же здесь, в темноте и затхлости, будто нас обоих положили в гроб, накрыли крышкой для большей интимности и оставили выяснять отношения».
— Знаете, Лидия Марковна, — сказал он, — я действительно пишу книги, но ничего страшного вы в них не найдете, Жанна Романовна немного преувеличила… Зовут меня Владимир Эрнстович, а лет двадцать назад звали Володей, да меня и сейчас многие так зовут, нынче принято просто по имени, чем, как раньше, уважительно…
— Это вы правы, конечно, — немедленно поддалась на уловку Лидия Марковна. — Меня даже собственный зять по имени норовил, пока я ему прямо не сказала: молодой, мол, чтобы так к теще обращаться.
— Конечно, — согласился Мерсов. — Знаете, Лидия Марковна, я вообще-то хотел у вас кое о чем спросить, ну и увидеть Жанну Романовну, но, вы говорите, ее нет…
— Не приходила сегодня, — сказала соседка. — Наверно, на кладбище. Там нужно насчет заборчика… Господи, несчастье какое, — Лидия Марковна вспомнила вдруг, что соседа посетила та самая смерть, о которой она не любила читать в книгах, где, по ее мнению, все было как в жизни. — Бедная Жанночка, она так…
Прервав на полуслове начатую фразу, Лидия Марковна начала подниматься по лестнице, то ли забыв, что ей нужно было куда-то по делам, то ли решив отложить дела на потом, раз уж случай послал ей собеседника, тем более писателя. Мерсов шел следом, стараясь не споткнуться — между этажами тьма оказалась хоть глаз выколи, он нащупал поворот ступенек, а Лидия Марковна пыхтела где-то далеко наверху, ей эта темнота была привычна, и Мерсов подумал вдруг: «Как же она меня видела, когда я к Ресов-цеву приходил, если на лестнице тьма-тьмущая? А если здесь все-таки есть электрическое освещение (должно быть, невозможно, чтобы не было!), то почему оно не включено, почему нужно подниматься с риском покатиться вниз и стать тем самым трупом, которых так боялась Лидия Марковна?»
Поднявшись на какой-то этаж — возможно, это был уже третий, но, скорее всего, второй, Мерсов не считал поворотов, внимание было полностью сосредоточено на том, чтобы не споткнуться на очередной ступеньке, — он натолкнулся на стоявший посреди площадки мешок и не сразу догадался, что уперся носом в спину Лидии Марковны, чем-то звеневшей и что-то тихо бормотавшей под нос, ее голос смешивался со звоном, создавая острый салат звуков, будто вареная картошка перемешалась с болгарским перцем, почему-то именно такая ассоциация возникла у Мерсова в голове, он хотел извиниться — наткнувшись на женщину, едва не свалил ее с ног, — но возня Лидии Марковны с ключом завершилась наконец успехом, она вошла в прихожую, и сразу стало светло — ярко, ослепительно, обжигающе: запылала двухсотсвечовая лампа над дверью, и неоновая под потолком, и еще бра у вешалки, располагавшейся напротив двери. Мерсов на мгновение зажмурил глаза.
— Заходите! — позвала из глубины квартиры Лидия Марковна, и он вошел, ему казалось, что темнота и свет равно болезненны для его зрения, но нервы успокоились, когда он вытер ноги о половик, повесил на вешалку куртку, причесался перед зеркалом и услышал голос, звавший его:
— Владимир Эрнстович, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома, друзья Эдика — мои друзья, можете в кресло или на диван, как хотите…
Мерсов вошел в гостиную, где старой мебели было столько, что комната больше походила на склад в магазине, торговавшем подержанными вещами. Между креслом, куда Мерсов был приглашен садиться, и диваном, где уже сидела и глядела на него враждебным взглядом большая серая кошка, было ровно столько места, чтобы поставить ногу. Мерсов выбрал кресло, полагая, что там нет никакой живности, которую пришлось бы потревожить, и, конечно, ошибся: опустившись на огромную плоскую подушку, он услышал страшный взвизг и вскочил с колотившимся сердцем и мыслью о том, что раздавил котенка.
— Не обращайте внимания! — крикнула откуда-то хозяйка. — Это пружина. Я все забываю позвать мастера. Нет, не забываю, я зову, а он не приходит, вот как!
— Понимаю, — пробормотал Мерсов, не надеясь, что его услышат. Второй раз он садился осторожно, нащупывая собственным задом укрывшуюся под подушкой пружину, и вроде бы ему почудилось какое-то напряжение, сдавленный вздох, будто не пружина это была, а кто-то живой (неужели действительно котенок?). Устроившись в кресле, Мерсов осмотрелся и понял, что жить в такой обстановке не смог бы, мебель — старый сервант, старое трехстворчатое трюмо с потемневшими зеркалами, старый книжный шкаф со старыми, времен первой оттепели, судя по корешкам, книгами — давила на его сознание, мешала думать, ему хотелось задать Лидии Марковне два-три вопроса, получить честные ответы и уйти отсюда, не дожидаясь Жанны Романовны.