Лидия Марковна вплыла в комнату с подносом, на котором стояли, будто башни-близнецы, два высоких стакана с темным соком. Стаканы тоже были, конечно, старыми — Мерсов в детстве видел такие у кого-то из своих школьных приятелей: на стекле были изображены яркими красками сцены из диснеевских мультиков, от времени рисунки почти стерлись, и сейчас трудно было сказать — то ли это гномы из «Белоснежки», то ли мышиное войско из «Щелкунчика».
— Морс, — сообщила Лидия Марковна, когда Мерсов взял холодный стакан. — Клюква. Сама делала. Попробуйте, очень вкусно.
Пришлось отхлебнуть, хотя Мерсов терпеть не мог клюкву, ни обычную, ни развесистую. Напиток оказался терпким и противным.
— Извините, я ненадолго, — сказал Мерсов, когда хозяйка квартиры устроилась перед ним на диване, положив кошку, как муфту, к себе на колени. Сняв пальто, Лидия Марковна осталась в платье, сшитом, видимо, в середине семидесятых — длинном, широком, с вытачками и рюшками, которые всегда представлялись Мерсову верхом безвкусицы. — Я не хочу отнимать у вас время…
— У меня много времени, — задумчиво сказала Лидия Марковна. — И я люблю, когда у меня его отнимают. Тоскливо одной. Сын с невесткой в свою квартиру переселились, а внуки… Что внуки… у них другая жизнь.
Мерсову показалось, что после этих слов он понял, почему она стоит часами у двери, глядя в глазок, смотрит на всех, кто приходит к соседям, — так постоишь-постоишь, и фантазия начнет показывать картины, не происходившие в реальности. Будто кто-то приходил к Ресовцеву, а потом ушел…
— Вы сказали Жанне Романовне, — начал Мерсов, — что вечером шестнадцатого сентября видели, как я входил к Эдуарду Викторовичу и как выходил…
— Не видела, — твердо сказала Лидия Марковна, и Мерсов запнулся: удивился и обрадовался одновременно — значит, она на самом-то деле ничего не видела? Очень интересно! — Я не видела, как вы входили к Эдику и как выходили, он ведь живет… извините, жил, это так странно говорить о нем в прошедшем… да… этажом выше. Конечно, не видела. Но вы проходили мимо моей двери, когда поднимались наверх и когда спускались, и еще я слышала, как Эдик открыл вам дверь и как вы потом уходили, и как вы прощались с ним слышала, в подъезде очень звонкая акустика…
— А дверь вы открыли, чтобы лучше слышать? — с неожиданно нахлынувшей злостью сказал Мерсов.
— Конечно, — Лидия Марковна и не думала смущаться.
— Вы точно уверены, что это был именно я?
— Когда Жанночка вас описала, мне показалось, что это вы и были, но все-таки как я могла точно… А сейчас, когда мне посчастливилось с вами познакомиться лично, не сомневаюсь — конечно, это вы были, да разве сами вы этого не помните? Вы ведь трезвые были, это сразу видно.
— Ага, — сказал Мерсов. — И как я был одет, помните?
— На одежду у меня абсолютная память, — оживилась Лидия Марковна. — На вас был светло-серый пиджак, скорее всего, чешский, я знаю такой покрой (действительно, чешский, подумал Мерсов, на Новом Арбате покупал год назад), и темно-зеленая рубашка с отложным воротником, черные брюки и туфли тоже черные, итальянские, не те, что сейчас на вас, а более легкие. Ну и… Да, кепочка, вроде панамы, аккуратная, темного цвета, почти черная, но скорее темно-коричневая…
— Ну и память у вас! — не сумел Мерсов сдержать возгласа изумления.
— Не жалуюсь, — довольно сказала Лидия Марковна. — Что, все правильно описала? Вы в этом и были у Эдика?
— Все правильно, — повторил Мерсов и закончил твердо, будто гвозди в крышку гроба вколачивал: — Только чешский свой пиджак я не надевал с весны, хожу в этом, французском, рубашка в тот вечер была в стирке, туфли итальянские с весны валяются в обувном ящике, а кепка… Да, кепку я все время носил, но не был я у Эдуарда Викторовича ни в тот вечер, ни в какой другой! Я даже не знаю, где он живет, понимаете?
— Да? — удивилась Лидия Марковна. — Как же не знаете, если сами сюда пришли?
Мерсов только рукой махнул. Как он мог объяснить, что к дому Ресовцева его привела интуиция или, возможно, ощущение, заставляющее птиц лететь туда, где ждет их теплое зимовье?.. Мерсов читал, что птицы чувствуют напряжения магнитных полей и летят вдоль силовых линий так же, как опытный водитель ведет машину по едва заметной колее. Может, сегодня и он, как птица, почувствовал напряжение поля, связавшего его невидимыми силовыми линиями с этим человеком, Ресовцевым, и со всем, что его окружало при жизни, со всем, что ему принадлежало, и что, оставшись бесхозным после его смерти, теперь по наследству перешло к Мерсову?