— Господи, я хочу умереть, помоги мне, Господи, воля твоя…
— Извини, Жанночка, — сказала Лидия Марковна, насыпав себе в чашку четыре ложки сахара и взяв огромный кусок магазинного пражского торта, от одного вида которого Мерсову стало дурно: крема в этом изделии было больше, чем теста, а теста больше, чем смысла. — Извини, надо бы нам помянуть Эдика, но у меня нет спиртного…
— О чем вы говорите, Лида, — Жанна Романовна на глазах у Мерсова совершила подвиг, откусив от торта кусочек.
— Владимир… э-э… Эрнстович, — продолжала Лидия Марковна проникновенным тоном, — вы знаете, Эдик был человеком не от мира сего. О нем нельзя сказать слов, которые подошли бы для кого-нибудь другого. Таких людей…
— Не надо, Лида, — сказала Жанна Романовна, поморщившись.
Лидия Марковна осуждающе покачала головой, она была с Жанной Романовной не согласна, Мерсов только не мог понять — в чем именно.
— Что я всегда ненавидел в плохих романах, — сказал он, — так это хождение вокруг да около. Один из персонажей знает тайну и никак не может найти или время, или силы, или желание рассказать все главному герою или хотя бы автору. Намеки, иносказания, а главный герой мучается, и в последней главе ему все равно рассказывают то, что могли сказать в первой. В романе это понятно, хотя мне и не нравится, когда читателя триста страниц водят за нос. Но в жизни… Я не понимаю, что происходит, а Жанна Романовна понимает, и вы, кажется, тоже. Так почему бы вам… И покончить с этим… Это же так просто — сказать… С начала до конца… Неужели нужно издеваться над… Я ведь ничего не… как вы этого не видите…
Мерсов с ужасом, слыша себя будто со стороны, понимал, насколько бессвязной становилась его речь, и надеялся, что обе женщины все-таки пожалеют его и скажут, и все это кончится, кончится, кончится наконец…
— Хватит, — сухо сказала Жанна Романовна, будто выстрелила из пистолета. И Мерсов замолчал.
— Я знаю ровно столько же, сколько и вы, — продолжала эта женщина. Лидия Марковна встрепенулась, и Жанна Романовна немедленно поправилась: — Чуть больше, конечно. Пожалуй, вам нужно прочитать статью «О пространственно-временных проявлениях внематериальных состояний». Эту статью Эдик не любил, но на нее, во всяком случае, было меньше всего отрицательных отзывов. Ее вроде бы даже собирались публиковать в «Трудах ИФВЭ» — это Институт физики высоких энергий, если вы не знаете… В Протвино, Эдик там вел совместную работу, не по своей теме, естественно, но к статье там отнеслись… Вы слушаете меня?
— Д-да, — выдавил Мерсов.
— Вы подниметесь со мной или предпочтете подождать здесь, пока я принесу…
— Возьми с собой этого молодого человека, — сказала Лидия Марковна. — Я с вами и так уйму времени потеряла — Владимир Эрнстович меня перехватил, когда я в магазин шла, пришлось вернуться…
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Жанна Романовна долго ковырялась в замке сначала одним ключом, потом другим, распахнула перед Мерсовым дверь и, войдя первой, зажгла свет в прихожей.
Мерсов осторожно, будто в холодную воду на осеннем пляже, ступил в квартиру, где несколько дней назад жил человек, написавший лучший мерсовский роман и наложивший на себя руки, узнав, что роман вышел наконец в свет.
Мерсов думал, что ощутит трепет — он ведь искал эту квартиру несколько дней, и сюда его привела интуиция, которой он не мог и даже не пытался найти объяснения.
Он не почувствовал ничего. Довольно захламленная прихожая, лыжи почему-то стояли, прислоненные к вешалке, будто сейчас не начало осени, а середина зимы. Сразу видно, что женщина здесь появлялась не часто, а когда появлялась, руки у нее доходили не до всего.
Он прошел в гостиную, которая, похоже, была одновременно и кабинетом, и спальней: вдоль стен стояли книжные стеллажи, как и в кабинете Ресовцева на Шаболовке, и книги, похоже, на стеллажах стояли те же самые, если, конечно, память Мерсова не подводила; посреди комнаты мастодонтом распялил мощные ноги круглый обеденный стол — небольшой по размерам, но выглядевший огромным, — в промежутках между стеллажами стояли компьютер на аккуратном письменном столике и диван-кровать, покрытый не пледом и не обычным чехлом, а почему-то белой накрахмаленной простыней, будто в приемном покое сельской больницы.
На улицу выходили два узких окна, прикрытых шторами — такими же, как в комнате на Шаболовке: тяжелыми, темными и, похоже, давно не стиранными.