— Нет! — закричал Мерсов и утонул в ослепившем его мире. Белизна выжгла сетчатку, и он больше не видел. Белизна ошпарила мозг, и он перестал понимать. Белизна заполнила все, и ничего не осталось, чтобы…
«Левия… Левия…»
Имя летело сигналом в бесконечной белизне, и не было больше ничего, кроме имени. Имя стало Богом, и имя было Бог, а суть Бога была — Она.
«Левия…»
— Левия… — повторил Мерсов.
Он лежал на диване, рубашка на груди была расстегнута, майка подвернута до шеи, теплая ладонь Жанны лежала на его груди, где сердце, а сердце — так показалось Мерсову — не билось, он не чувствовал его ударов, он вроде даже и не дышал, во всяком случае, не ощущал такой потребности.
— Левия, — повторил он и понял, что слова звучат в его мозгу, вслух он не мог сказать ничего. Мерсов заставил воздух, сохранившийся в легких, протиснуться сквозь трахею и гортань, из горла вырвался хрип, и это было пока все, на что он оказался способен.
Но это движение запустило жизненные процессы в его организме, и он почувствовал, как сердце с усилием, будто тяжелый состав, трогающийся с места, тихо расширилось и сжалось, и опять расширилось, и снова сжалось, первый удар, второй, и еще, на лице Жанны появилось счастливое выражение, она закусила губу и разрыдалась так громко, что звуки заполнили комнату, и воздух плакал тоже, потому что Мерсов ощутил на лице неизвестно откуда взявшуюся влагу — может, это были его собственные слезы, может, и он тоже плакал, потому что понял: был мертвым, а теперь опять живой.
— Левия, — произнес он, и имя действительно прозвучало, а не только подумалось, и Жанна услышала, она обнимала Мерсова, гладила его щеки, трогала его волосы, будто не могла поверить, что он вернулся.
— Ты ее видел? — спросила она, Мерсов задумался и ответил честно:
— Нет, но теперь я знаю…
Он замолчал и задумался над тем, какое знание вынес из мира, где побывал и где был собой.
— Холодно, — сказал Мерсов, и Жанна застегнула рубашку на его груди, но холодно ему было не поэтому, холод пространства и звездный жар еще не перемешались в его сознании и существовали отдельно, холод был внизу, в ногах, а жар вверху, в голове.
— Жарко, — сказал он и попытался подняться, но Жанна сказала «лежи, пожалуйста, лежи, не двигайся», и Мерсов послушно опустился на подушку. Он чувствовал себя нормально, воспоминания о собственной смерти стерлись, как стирается из памяти дурной сон, стоит лишь проснуться и увидеть потолок над головой, и солнечный луч, прорезавший воздух от окна к дивану.
— Дженни, — позвал он, — Дженни, что со мной было?
— Лежи, не двигайся, — сказала Жанна.
— Я прекрасно себя чувствую, — возразил Мерсов и сел. — Честно, со мной все нормально.
Что-то произошло с ним, очень необычное, он побывал… где? Мерсов не помнил. Потерял сознание — да. Очнулся на диване, увидел над собой лицо Жанны. Что происходило между этими моментами?
— Долго я… — спросил он, — долго меня не было?
— У тебя ничего не болит? — спрашивала Жанна. — Сердце? В груди? Голова?
— Ничего, — нетерпеливо сказал он.
В комнату вошла Лидия Марковна, и Мерсов со стеснением заправил в брюки рубашку.
— Дженни, — сказал он, — пожалуйста, не нужно плакать. Ничего не случилось…
— Да-да, — сказала она. — Просто… Такое уже было дважды. С Эдиком.
— Вот как? Давно?
— Нет. Месяц назад… И на прошлой неделе. А сколько раз в мое отсутствие — не знаю. Сидел, как ты сейчас, перед компьютером, и вдруг…
Мерсов вспомнил: да, он смотрел на экран, вызвал какую-то программу, а дальше… Провал.
— Пойду, — сказала Лидия Марковна. — Жанночка, ты гостя не отпускай. Владимиру Эрнстовичу полежать надо.
— А теперь рассказывай, — потребовала Жанна, когда за Лидией Марковной закрылась дверь. — Что ты почувствовал?
— Не помню, — с досадой проговорил Мерсов. — Когда пришел в себя, помнил. И забыл. Как сон. Я всегда помню сны, когда просыпаюсь. И всегда через минуту забываю. Ты сказала, что с твоим мужем это случалось дважды. Может, он что-то запомнил?
— Эдик помнил все, — сказала Жанна. — Так он говорил. Но не рассказывал, что именно он помнил.