Я опять пытаюсь описать словами, подумал Мерсов, и опять получается лживо, не нужно этого делать, и Ресовцев не должен был делать этого, он бы и без «Элинора» привязал меня к себе так же, как нашел в юности и привязал свою Жанну. И если жить в трехмерии он больше не мог, то все равно ушел бы, купил веревку или наточил нож и ушел бы, потому что не только собственными желаниями определялась его жизнь, но желаниями того существа, чьей частью он был, чьей частью являемся мы трое и еще много других существ, явлений, событий и законов природы.
Узнал ли я самого себя за эти дни? Нет, нет и нет.
А теперь еще и Варя. Где она сейчас?
Неправильный вопрос — она там же, где была всегда, всю свою жизнь, но не понимала, а сейчас поняла, научилась управлять собственной энергией, пользоваться теми законами природы, что действуют в каждом из нас. Это очень индивидуальный процесс: одни обучаются сразу и начинают — как Варя — поступать так, будто от рождения знали, чувствовали, умели. А другие — как мы с Дженни — вживаются долго, и даже поняв разумом, не умеют соединить собственную индивидуальную суть с собой-общим и все равно остаются разобщенными.
Мерсов читал когда-то замечательную (так ему в свое время показалось) повесть Роберта Шекли… как же она называлась, дай Бог памяти… да, «Четыре стихии». Повесть была, вообще говоря, совсем о другом: о четырех типах человеческого характера, четырех основных темпераментах. Холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик ищут друг друга, чтобы соединиться и образовать гармоничное существо. Шекли вел речь всего лишь о личности, обладающей ограниченной полнотой — и все равно было интересно, последняя фраза давно прочитанной повести врезалась Мерсову в память и сейчас всплыла, будто была прочитана минуту назад и еще не успела забыться: «Тело, бывшее собственностью Элистера Кромптона, временным убежищем Эдгара Лумиса, Дэна Стека и Бартона Финча, встало на ноги. Оно осознало, что настал час найти для себя новое имя».
Вот почему у нас не получается, подумал Мерсов. Зная о себе, что мы — единая личность, мы не можем этой личностью стать, потому что каждый из нас продолжает цепляться за собственное «я», боится потерять его — себя, — мы готовы быть друг с другом рядом, помогать друг другу через разрывы пространств и времен, живые и мертвые, но еще не готовы стать единым целым и отдать себя тому, кем по сути являемся.
А Варя сумела. Сразу, не раздумывая, бросилась в омут, ни на секунду не остановившись на берегу, чтобы сначала заглянуть в глубину, в темную муть, в ту себя, какой она станет.
«Варе легче, — возразил голос Эдика, — только она человек в том существе, частью которого является. Ей не с кем конфликтовать, не нужно ни у кого отнимать часть своего «я», а может, и жизнь. Она может лишь принимать и не должна ничего отдавать, верно?»
«Верно, — согласился Мерсов. — А Жанна не стала принимать участия в разговоре, ей это было не интересно, она ждала, когда уйдет Лида и можно будет расстелить на диване новую простыню, пойти в ванну и подготовиться к приходу мужчины, который, хотя и является, вроде бы, частью ее самой, но все же — другой, и это прекрасно до невозможности, до одури, до потери себя. Жанне так хотелось потерять себя и найти в другом — не в том смысле, который имел в виду ее Эдик, а в смысле самом житейском, какой придают нормальные люди простому слову «любовь». Жанна любила Мерсова, ждала его. «Ну почему же ты не идешь?» — спросила она, а ответил не Мерсов, ответил Ресовцев. «Успокойся, — сказал он, — ты тоже никак не возьмешь в толк, что твоя индивидуальность не позволяет нам всем стать, наконец, единым целым».
«Я иду», — сказал Мерсов, зная, что Жанна слышит его, а сам старался не смотреть, хотел неожиданности, но все равно видел: вот она наполняет ванну горячей водой, пробует пальцами — хорошо, — сбрасывает халатик, расстегивает тугой лифчик (слишком тутой, думает она мимолетно, неужели у меня в последнее время увеличилась грудь?), кладет на зеленый пластиковый табурет, стягивает трусики и привычно бросает взгляд в зеркало…
«Господи, — порывисто вздохнул Мерсов, — как же ты хороша, извини, родная моя, я не хотел подглядывать». «Ну что ты, Володенька, это же я, и это ты, и ты знаешь, какой я испытала вдруг восторг, когда почувствовала, что ты видишь моими глазами ту меня, какой я всегда хотела себе казаться, ведь в зеркале я не реальную себя вижу, а ту, что мне нравится и какой я, наверно, никогда не буду».