«Я вижу твою фантазию?» — поразился Мерсов.
«Не фантазию, а скорректированную сознанием реальность», — ворчливо поправил Ресовцев и был немедленно изгнан возмущенной сдвоенной мыслью.
Жанна погрузилась в ванну до шеи, руки ее лежали на поверхности воды, тепло проникало в каждую клеточку тела, успокаивало, позволяло закрыть глаза и ждать…
«Я иду», — сказал Мерсов и неожиданно обнаружил, что пока происходил внутренний диалог, пальцы машинально набирали на клавиатуре текст, который лишь сейчас, когда он собрался выключить компьютер, возник перед его взглядом.
У строки не было окончания, а, может, она так и должна была закончиться? С одной стороны, для завершенности нужна была рифма, четыре слога — два коротких слова или одно длинное. Какое? Плыть? Жить? Скрыть?..
С другой стороны, это не стихотворение, он никогда не писал стихов, даже в юности, с чего бы ему вдруг пришли в голову именно рифмованные строчки; скорее всего, точку нужно поставить там, где строка обрывается, и не искать окончание, а попытаться уловить единственный смысл, непременно существующий в уже написанном тексте.
Привычно надавив на несколько клавиш, Мерсов зафиксировал текст в файле и выключил компьютер. Нужно было идти, а над смыслом их общей жизни он еще успеет подумать. Может, по дороге, может потом, вместе с Дженни, когда они будут лежать под теплым одеялом, прижавшись друг к другу, и слышать, как над диваном тихо щелкают часы.
Мерсов встал, но не мог сделать ни шага, текст то ли стихов, то ли послания самому себе висел перед его глазами в воздухе осязаемой темной массой, перемещался вместе с его взглядом и на самом деле, конечно, существовал не в реальности, а во внутренних измерениях личности.
…в начале той дороги, которой нет…
Какое может быть начало у несуществующей дороги? И если дороги нет, то как по ней идти?
«Потому у нас ничего и не получается, что мы собираемся идти по дороге, которой нет на самом деле», — подумал он. И еще: наша мысль линейна, направлена в пространстве и времени, а там, где мы на самом деле существуем, как целое, мысль не возникает, не исчезает и не развивается, она просто есть, а понятия «там» нет вовсе, и пока я в своем человеческом теле своим человеческим мозгом пытаюсь понять самого себя — вечного, нездешнего, реального, придуманного, могучего, бессильного в этом мире и всемогущего в том, — пока я пытаюсь все это понять, я не могу быть собой, потому что мозг мой к принятию таких идей не приспособлен.
И что же делать?
Как Ресовцев — уйти, чтобы жить?
Но ведь и Эдик не живет на самом деле, потому что здесь остались мы: я и Дженни, без которых он лишь одинокий палец чьей-то руки.
Ресовцев не может вернуться, а мы не можем, боимся, не хотим расстаться с земными телами, чтобы…
Почему непременно нужно это сделать? Если я живу на Земле, если я здесь родился, значит, это и было природным предопределением. И Дженни не просто так родилась на этой планете, и встретились мы все на одном пятачке не случайно.
А для чего?
Нужно ли клеткам организма понимать свою суть? Нужно ли им, разбросанным по жизненно необходимым органам, стремиться быть вместе, стремиться к встречам, к пониманию друг друга и общего целого? Нужно ли это организму, клетками которого мы являемся?
«Почему? — подумал Мерсов. — Почему я решил, что мы всего лишь клетки — такие, как кожный эпителий на моей ладони, который вдруг осознал себя, понял, ощутил, что ноготь на большом пальце ох как красив, и влюбился в него, и хочет быть с ним вместе…
А мне это нужно — чтобы кожный эпителий и ноготь?..
Я совсем запутался. Не хочу об этом думать.
Ты ждешь меня, Дженни? Я иду».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
— Ее нигде нет, — сокрушенно сказала Белла Константиновна, сидевшая в редакционной комнате за соседним с Варей столом. — Как ушла вчера с работы — так с концами. Домой не возвращалась, у Юлика не появлялась тоже, он рвет и мечет, думает, дурачок, что Варька с кем-то спуталась. Глупости, он Варю совершенно не знает! С ней случилось что-то страшное…
— А что милиция? — прервал Мерсов словесный поток, который, похоже, не иссяк бы никогда.