— А что милиция? — Белла Константиновна продолжила за Мерсова, будто не прерывала начатой фразы. — В милиции сказали: будут искать, но не сегодня, нужно, чтобы прошло трое суток, и чтобы родственники за эти дни подумали, куда она могла уехать, потому что по всем больницам уже звонили, и даже по этим… язык не поворачивается сказать…
— Морги, — подсказал Мерсов.
— Да, туда тоже звонили — ничего. Просто исчезла Варька, и у нас говорят, что она слишком много в последнее время редактировала разных авторов, которые о пришельцах пишут, она обычно детективы редактировала, а недавно ее из редакции фантастики попросили, лишняя подработка не мешает, она взялась…
— Глупости, — прервал Мерсов. — При чем здесь пришельцы?
Разговаривая, Мерсов шарил взглядом по поверхности Вариного стола. Где листок? Много всякой бумаги — стопкой, вразброс, в папках и просто так, с отпечатанным текстом, исписанные авторучкой и просто белые листы…
Где?
Распечатка на струйном принтере, плотный текст.
Вот.
Мерсов подошел к Вариному столу, листок лежал наполовину прикрытый стопкой распечаток — кто-то уже после ухода Варвары принес и положил сверху, — он вытащил лист, сложил бумагу вчетверо и сунул в карман пиджака. Еще остался файл в компьютере — чтобы стереть, нужно его найти, а в какой директории он записан…
«Оставь это, — сказал Мерсову внутренний голос, — в компьютере разберусь сам». «Ну и хорошо, — согласился Мерсов с Ресовцевым, — скажи только, что мне-то теперь делать? Нам с Дженни?»
«Ничего, — сказал Ресовцев. — Будете готовы — поймете. А пока — живите в этом… в таком…»
— В каком? — пробормотал Мерсов. — Вполне приемлемый мир. Я привык. Каким окажется тот…
«Мириться лучше со знакомым злом, — сказал Ресовцев, — чем бегством к незнакомому стремиться».
— Конечно, — сказал Мерсов. — Боязнь страны, откуда ни один не возвращался…
— Что? — переспросила Белла Константиновна, прервав свою нескончаемую речь. — Вы что-то сказали, Владимир Эрнстович?
— Я сказал: до свиданья.
Он вышел в коридор, достал листок из кармана и, разорвав на мелкие части, выбросил в урну.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Мерсов шел по улице, улыбаясь своим мыслям, и знал, что Дженни ждет его, и когда он откроет дверь, она не бросится ему на шею, не станет громко выражать свой восторг, но подойдет тихо, со спины, когда он будет снимать в передней туфли и искать под вешалкой тапочки, положит руки ему на плечи, и он, оставив попытки стянуть обувь, обернется, взгляды их встретятся и потянутся друг к другу, и он начнет тонуть, он и барахтаться не станет, утонет сразу и со сладостным ощущением счастья, и они пойдут, обнявшись, в гостиную, а может, сразу в спальню, Мерсов все еще стеснялся, раздеваясь и снимая с Жанны одежду, а когда доходил до белья, то мысленно просил Эдика отвернуться, но тот никогда не отворачивался, так Мерсову, во всяком случае, казалось, он смотрел и хорошо хоть молчал в те минуты, когда Мерсов был с Жанной, когда ему казалось, что они с Дженни вдвоем не только в своем трехмерном мире, среди взбитых подушек и сползавших на пол простыней, но и во всех вселенных, где на самом деле и Эдик, и зимний вечер на Элиноре, и влажный, похожий на угря, перемег с далекой планеты, даже название которой Мерсов пока не придумал, — все это он, или, если быть точным, не он, не Мерсов, а то существо, частью которого он является.
Он не мог к этому ощущению привыкнуть и это понимание сделать собственной сутью, личной, выстраданной и однозначной.
Потом они лежали с Жанной, обнявшись и прижавшись друг к другу так тесно, будто действительно были одним существом. (Не будто, сказал Ресовцев, а на самом деле, и когда ты, наконец, это поймешь окончательно, впустишь в подсознание, ты же писатель, у тебя должна быть буйная фантазия, а ты никак не разберешься в элементарных вещах, которые я объясняю тебе вот уже который месяц!)
«Давай выйдем в мир», — сказал он.
В мире ему еще не было так хорошо, как хотелось бы. Он еще не привык — Эдик, конечно, прав, к этому нужно привыкнуть, как привыкаешь постепенно, переселившись летом на подмосковную дачу, снятую после долгих поисков, к жесткой и почему-то шершавой простыне, положенной поверх слишком мягкого матраца, и к тихому поскрипыванию никогда плотно не закрывающейся двери в спальню, и к пению утренних птиц, сменяющему пение птиц ночных, и к какому-то новому внутреннему голосу нужно привыкать тоже, потому что на даче меняется все, даже внутренний голос, всегда такой одинаковый.