К мандатору подбежал Икел. Следом, кряхтя и шатаясь как пьяный, подтянулся Бухие Монту.
— Что ты натворил?! — всплескивая руками запричитал приор-стратиг. — Несчастный! Что сделал ты с Договором?
— Я его уничтожил.
— О боги!
— Вот именно. Ладно, пойдем-ка, братец.
— Чего? Куда еще идти?!
— Ну… продолжим нашу службу — мы с тобой люди служивые.
— И кому ты предлагаешь служить? Кромешной империи?
— Навряд ли справедливо называть ее так теперь, когда Темный Сераф пал… впрочем, твоя Теократия тоже, кажется мне, лишилась своего небесного покровителя. Ну, да не беда! Свято место не бывает пусто. Придут иные Хозяева, которые, глядишь, уже не будут столь враждебны друг другу… И вот что я еще обо всем об этом думаю: коль скоро нет сейчас в дольнем мире ни правоверных, ни неверных, ни грешников, ни праведников, выходит, ты, Икел, не враг мне более? Как думаешь? А служить… служить всегда кому найдется — да, хотя бы себе самим! И вообще, давненько мы не бывали с тобой на родине, в горах Мехента. Что скажешь, брат?
— Меня возьмешь с собою, мандатор? — подал голос Бухие Монту.
— Возьму, возьму! Куда ж я без тебя? Ты один целой тагмы стоишь.
Старый эскувит полыценно хохотнул.
Они шли пошатываясь, обняв и поддерживая друг друга за плечи, а вокруг шелестела о чем-то трава, деревья бормотали невнятное, оживали воды болот и рек — это просыпались Старые Боги.
Сергей БОРИСОВ
КРОВАВАЯ КУПЕЛЬ
ГРАФИНИ БАТОРИ
Женщина вглядывалась в зеркало. Ужас охватывал ее, потому что зеркало говорило ей правду. Зеркало не может иначе. Это люди всегда готовы ко лжи — из страха, в расчете на милость и расположение госпожи. Но они так красноречивы, что хочется верить им, а не зеркалу, которое упорно твердит: ты стареешь, кожа твоя сохнет, волосы секутся, ты стареешь, ты стареешь… Как заставить его замолчать, этого проклятого свидетеля уходящей молодости? Женщина схватила хрустальный флакончик с благовониями и швырнула его в зеркало. Флакончик разбился, засыпав осколками стол. Зеркало же, изготовленное прославленными венецианскими мастерами, осталось цело. И все так же говорило правду.
Доски были крепкими.
— Чего их проверять? — Ласло притопнул ногой и даже подпрыгнул. — Как новые.
— Смотри, смотри, — хмыкнул Ежи Корда. — Положено.
Ласло обошел колоду, не тронутую топором палача, пнул ее и снова посмотрел на Корду. Тот невозмутимо попыхивал короткой трубкой.
— В целости, — сказал молодой стражник и, тоже вытянув из кармана кисет, присел на колоду.
Тут же последовало резкое и повелительное:
— Встань!
Ласло вскочил.
— Не для тебя предназначена, — уж обычным голосом, прокуренным и глухим, сказал Корда. — Так не искушай судьбу.
Ласло поспешно спрыгнул с помоста. Перечить было неразумно. Наоборот, разумным было подольститься к Корде, местному старожилу, авось возьмет под опеку юнца, вчера прибывшего в замок Шетче, а всего лишь месяц назад пахавшего землю в деревушке на берегу реки Ваг. Пахал, сеял, жил не сытно, но и не очень бедствуя, о лучшей доле не помышляя, да примчались в деревню гонцы от князя Радо, хозяина тех краев, ткнули пальцем в Ласло:
— С нами пойдешь!
Так стал крестьянский парень слугой государевым. А что делать? В стражники так в стражники, хорошо еще, что войны нет, а то запросто в самое пекло угодишь. А там выживешь, нет ли, кто знает? А жить-то хочется!
— Пошли к следующей, — сказал Корда и неторопливо двинулся по тропинке, змеившейся у подножия замка.
Ласло плелся следом и все прикидывал, как расположить к себе вояку с седыми вислыми усами. Как? Да проще простого! Ласло даже остановился. Разговорить надо! Люди любят знаниями своими хвастаться, а тех, кого ими одаривают, выделяют и милуют. Это-то ему и нужно.
— Дядя Ежи, а дядя Ежи! — окликнул он Корду.
— Чего тебе?
— Я спросить хотел. Почему по углам замка плахи с колодами стоят? И почему их проверять надо, чтобы, значит, все в исправности да готовности было?
Корда повернулся и сказал внушительно:
— Таково повеление пфальцграфа Турцо. — Он помолчал и добавил с кривой усмешкой: — Ну, и решение суда тоже.