На несколько секунд воцарилось молчание. «Ты че, сдурел, фраер?» — тонким голосом выкрикнул за его спиной кто-то из шестерок.
— Малой, принеси, — мрачно буркнул Пахан, не глядя на Павла, и это был дурной знак.
Малой побежал куда-то — краем глаза Павел видел, что не на улицу, а в подсобки, принес. Гости тем временем приняли еще по маленькой.
— Сегодня тебе крупно повезло, очень выгодная сделка, — со значением произнес Пахан, передавая стопку из перетянутых резинками пачек, которые в определенных кругах уважительно называли «двойными котлетами». И по его тону Павел лишний раз убедился, что расчеты меж ними вовсе не закончены.
Он уже знал, что последует дальше. Завтра (хотя почему «завтра» — сегодня, пока деньги на виду) к нему подвалит какая-нибудь паханская дешевка: так, мол, и так… Гриша надысь выпил лишнего… Ну ты понимаешь… Одна косуля, уговорил, твоя, а остальное ты уж, голуба, того, верни… Тебе же спокойнее будет…
В общем, времени у него оставалось не так много.
Авторитетные гости разъехались еще засветло и «луганские» органично продолжили застолье уже в своей узкой компании.
Пост разом закончился, и официанты прытко понесли на стол много водки, а к ней — рыбку красную и белую, балычок, икорку и, как водится, тазик оливье. Как ребята исконно деревенские, налегали урки и на зелень — петрушечку с укропом, лучок… Но главным блюдом стола все же оставалась куча другой зелени — той, с которой вся эта свора буквально не сводила глаз.
Пахан, конечно, помнил, что Павлу пить было никак нельзя, но со злым упрямством настаивал, что надо обязательно обмыть сделку. И тому пришлось-таки осушить пару стопарей.
Павел знал, сколь недвусмысленно по этому поводу будет протестовать назавтра каждая клеточка его бедного тела. Но понадеялся, что если оно раз в пять лет — а вдруг да и пронесет.
Когда музыканты ушли на очередной перерыв, он понял, что настает его выход.
— Как же у нас Карпуша забавно щелбаны бьет! — не очень трезвым голосом объявил Павел соседям по столу. И, заметив, что Пахан прислушивается, добавил, пьяно икнув: — Вот даже такой крепкий мужчина, как ты, Григорий, даже такой не сможет удержаться… моргнет. Я — так точно не выдержу.
Это он, конечно, скромничал: после Карпушиных пальчиков у «крепких мужчин» месяц не сходил фингал в пол-лица, но Григорий ведь мог этого наверняка и не знать.
Все локальные междусобойчики за столом постепенно затихли. Пахан, налившись кровью, уставился на запотевший графин, стоявший напротив. Павел почувствовал, что ступил на лезвие бритвы. Но, как пишут в бульварных романах, отступать было уже поздно.
Для пущей убедительности он снова икнул (или это так выходило само собой?).
— Ставлю весь полтинник, — нетвердым движением тыльной стороны ладони Павел подвинул «котлеты» в сторону своего визави, — что не удержишься, моргнешь.
Пахан молчал, будто что-то прикидывая. Павел подумал, что для него, как никогда в жизни, вполне реально сейчас схлопотать вот этим графином по темечку. Но, видно, помогло спиртное.
— А давай! — неожиданно согласился Пахан.
— Гриш, да ты чего, не надо, — вразнобой загундеди вокруг.
— Цыть! — огрызнулся тот. — Тащите Карпуху!
Макак не подкачал. Его палец влепил в паханский лоб, как бейсбольная бита. Но тот действительно даже не моргнул, стервец. Правда, физиономия его быстро стала приобретать оттенок спелой малины.
Герою посоветовали приложить холод, кто-то даже протянул через стол ведерко со льдом, но тот только отмахнулся.
— А щас мой… — он сделал ударение на последнем слове, — мой любимый попугай Крыш исполнит «Лебедеву Таню» на «бис»!
Открыли клетку с попугаем. Из подсобки вывели уже совсем сонного, едва ковыляющего Карпушу, вдели его в трусы, напялили зеленый парик «а-ля Таня в Барселоне»…
Павел старался не глядеть в ту сторону, но Пахан такого неуважения допустить не мог:
— Что не смотришь на моего попугая? Смотри!
Покрышкин взлетел над залом явно тяжелее обычного, но публика, судя по шумным проявлениям нетрезвого восторга, ничего не заметила. И уже на обратном пути, завершая перелет, ас вдруг покачнулся в воздухе и вяло спикировал на один из столов.
Павел сорвался с места и бросился туда. Крыш лежал лапками кверху, коготки судорожно подрагивали. Он едва дышал. Компания девиц за столиком вытаращилась на происходящее с неподдельным ужасом.
— Крышик, что с тобой? — у Павла сдавило горло. — Пропустите, ему нужен свежий воздух!
— Он умирает, надо срочно к врачу, — веско произнес в толпе чей-то знакомый голос. Прибежал Савелий с коробкой, устланной тряпьем. В нее бережно перенесли попугая.