Полежав минут десять, Зубов заставил себя подняться. Сейчас движения вызывали боль. Немного полежал, а так расслабился. Медленно, опершись на рогатину, шаг за шагом Костя двигался на звезду.
Боль стала отдаваться во всем теле, движение замедлилось.
Стиснув зубы, он преодолевал шаг за шагом. Опять стало жарко, голова начала кружиться. Только не упасть. Вон звезда, на нее и шагать.
Минут через двадцать на высоковольтной появилась еще одна звезда. Она блуждала, то перемещаясь слева направо, то качаясь посредине. Постепенно она приближалась. И уже стало заметно, что это фары автомобиля. Сверху на кабине горела еще одна фара — видоискатель. Он качался в такт машине, освещая далеко впереди деревянные опоры, ЛЭП и кромку леса.
Вот и все. Еще немного — и он спасен. А дальше? Дальше лучше не думать. Он победил, и это главное. Победителей не судят. Нас ведь раньше учили не сдаваться. Вот ты и победил. Не сдался. И победил!
А зачем? Зачем все это?
Но если б не ты их, они бы тебя. Они стреляли первыми, они сбесились. Бешенство. Бешенство заразно. От них и ты заразился, заболел и перебил их всех. Теперь ты бешеный.
Зачем? Зачем все это?
Эта мысль острой болью ударила в мозг. Она вызвала смятение и понимание бесполезности всего произошедшего. Она мешала двигаться, она подтачивала последние силы.
Сделав шаг вперед, Зубов оступился и упал прямо на дорогу. Юрка поедет — должен увидеть. Сунув руку в карман, Костя вытащил остатки газеты. Смял ее в комок, положил рядом.
Во внутреннем кармане нашел спички. Вытащил несколько штук. Все движения давались с трудом. Боль навалилась и все сильнее давала о себе знать.
Звук мотора приближался. Вот уже. отблески света от фар доставали до Кости.
Взяв коробок в зубы, он чиркнул пучком спичек. Они дружно вспыхнули. Костя поднес спички к бумаге. Газета занялась, и пламя весело запрыгало по бумаге.
«Лишь бы огня хватило, а то раздавит», — подумал Зубов, опуская спичечный коробок в маленький костер.
Уже сквозь мутную пелену он увидел выскочившего из кабины брата и будто со стороны услышал вопросы:
— Ты живой? Ни хрена! Да где ты так?
Свет потух, сознание перестало фиксировать происходящее. Боль, страхи, эмоции прекратили существование.
Юрий КАТКОВ
ЧЕРНАЯ СУДЬБА
До обеда осталось минут сорок. Семеро сокамерников по мере возможностей и в силу собственных интересов проводили отпущенный им час «свободного» времени: кто-то играл в волейбол на площадке тюремной прогулочной зоны, кто-то тягал железяки в импровизированном спортзале, а кое-кто в укромном уголке упоенно занимался онанизмом, мечтая о несбыточной встрече с тюремной поварихой Варей.
В тяжелой тишине опустевшей камеры остался лишь один человек. Он не спешил за скудными и бесцветными удовольствиями «свободного» времени, его не прельщали пышные, но дряблые Варины прелести, поэтому он просто сидел на нарах, прохладная жесткость которых уже давно сменила ему тепло и уют домашней постели.
Издали он казался похожим на утомленную, но от этого ничуть не менее грозную хищную птицу: подобно сложенным орлиным крыльям, могучие плечи его возвышались над опущенной головой, седину которой не смогла скрыть даже короткая зековская стрижка. Локти жилистых рук тяжело упирались в колени, пальцы со сбитыми во многих и многих кулачных сражениях костяшками образовали мощный замок, который время от времени непроизвольно сжимался, как сердце смертельно раненного и медленно умирающего зверя, чем выдавал тяжесть мыслей, обуревающих сидящего перед нами человека.
Его звали Егор Бесхмельницын, но если бы сейчас кто-то окликнул его по имени, то он вряд ли получил бы какой-нибудь ответ — за последние четырнадцать лет, одиннадцать месяцев и тридцать дней никто ни разу не назвал его по имени. Тюремщики называли его з/к 3381, сокамерники и другие зеки звали его Черным.
Никто, включая и его самого, не мог сказать, откуда взялась эта странная кличка, но, если бы спросить любого, кто знал его достаточно долго или же увидел впервые и заглянул в его холодные бездонные темно-карие глаза, то каждый нашел бы это слово наиболее подходящим для з/к 3381. При этом, скорее всего, никто не смог бы объяснить, почему он так думает. Сам же Черный считал это тем, что многие называют «перстом судьбы». Это она, милостивая или окаянная, оставила на нем свой несмываемый отпечаток, отделив от остальных таким вот загадочным и непонятным образом.