В эти годы она могла позволить себе быть щедрой и сентиментальной. Все, что она ни задумывала, все получалось. Деньги у Соньки не переводились. На Нижегородской ярмарке она «кинула» купца-миллионщика на 213 тысяч рублей. Месяцем позже, в Петербурге, генерала Фролова — на 200 тысяч. А еще через месяц, уже в Одессе, тем же способом обобрала банкира Дагмарова.
С ним она «удачно» познакомилась в ресторане на Екатерининской площади. Представилась Сонька княгиней Софьей Андреевной Сан-Донато, состоятельной землевладелицей с Волги, имеющей большой, интерес к возможностям банкирской конторы господина Дагмарова.
— Сейчас я еду в Москву. Но по возвращении… — сказала она и взяла паузу.
— Зачем же откладывать? — заторопился финансист, равно ошеломленный внешностью новой знакомой и замаячившей впереди выгодой. — У меня тоже дела в первопрестольной. Позвольте составить вам компанию…
— Не возражаю, — затрепетала ресницами собеседница, бросив на банкира многообещающий взгляд.
В купе «княгиня» положила на столик коробку французских конфет и попросила Дагмарова позаботиться о ликере. Когда тот ушел, Сонька достала шприц и «заправила» шоколад снотворным. Понятно, что было дальше. Прибыль Золотой Ручки в тот день составила 240 тысяч рублей.
Еще через два месяца Сонька, на этот раз как графиня Тимрот, внучка героя Кавказской войны генерала Бебутова и супруга будущего российского посланника в Париже, продала директору саратовской гимназии Михаилу Осиповичу Динкевичу особняк в Москве. По дешевке, всего за 125 тысяч.
Купчая была оформлена по всей форме. В этом Ицхак Розенбанд, первый муж Соньки, исполнявший в ее аферах роль нотариуса-крючкотвора, толк знал. Однако бумаги с гербовыми печатями не помогли Динкевичу, когда он вздумал вселиться в принадлежащую ему собственность. Слуги настоящего владельца, графа Шувалова, чуть не спустили его с крыльца…
А за несколько дней до этого, пока Динкевич метался по знакомым, в поисках необходимой суммы, ювелирный магазин Хлебникова на Кузнецком мосту почтила визитом баронесса Буксгевден в сопровождении убеленного сединами отца, малолетнего сына и его кормилицы. Отобрав украшений на 30 тысяч рублей, баронесса объявила, что отправляется к мужу за деньгами. Заметив настороженность на лице хозяина магазина, она сказала с понимающей улыбкой:
— А папа и сынуля подождут меня здесь.
И упорхнула. Навсегда. «Заложники» к ней были не в претензии, они — обитатели Хитрова рынка — свое от Соньки получили.
Ту же «операцию» Золотая Ручка провернула год спустя в Тифлисе, но с одним существенным дополнением. Через несколько минут после того, как «баронесса» отправилась за деньгами, в магазин вошли два человека в котелках, представившиеся агентами полиции.
— Вас обманули… Мошенница арестована, мы за ней давно охотились… Ваши деньги, господин Дандадзе, в полицейском управлении… Мы забираем ее сообщников…
И были таковы.
Пределами Российской империи Золотая Ручка себя не ограничивала. Рим, Париж, Ницца, Монте-Карло… Но предпочтение отдавала городам и курортам Германии и Австрии. Там она специализировалась на кражах, вошедших в историю под названием «гутен морген». Подкатив под утро на дорогом экипаже к какой-нибудь гостинице, Сонька с независимым видом, свидетельствующим, что дама несколько «под шафе», проходила мимо портье, поднималась на этаж с номерами и с помощью отмычки проникала в один из них. Делала она это беззвучно, помня уроки «шнифера» Синицы, который умел не только стекла «колючкой» резать. Если в номере никого не было или постоялец спал, она забирала все ценное и исчезала. Если же постоялец просыпался, либо кто-то появлялся в дверях, она лепетала: «Гутен морген» — и прижимала к груди предусмотрительно расстегнутое платье, мол, ошиблась номером…
Все ей сходило с рук. Жизнь была прекрасна!
Конечно, случались и осечки. Не раз Соньку задерживали. Однако она «с порога» отметала все обвинения, изображая из себя порядочную женщину. Горячилась, плакала, требовала уличающих свидетельских показаний, короче, демонстрировала высший класс «ветошного куража», как называли такое поведение в уголовной полиции.
Пять раз ее судили в Варшаве, но оправдали, оставив «на подозрении».