— Тяни брезент, дубина. Не видишь, что ли… — и тут же замолк.
— Итак, капитан, — молодой человек вновь смотрел на меня. — Возьмите, пожалуйста, свою «пушку» двумя пальцами за ствол, спусковым крючком к себе. Вот так… — он показал мне. Я послушно последовал его примеру, понимая, что разоружение будет только мне на пользу. — Вытяните руку… — Убедившись, что я выполнил все, как он сказал, молодой человек проделал то же самое. Ясно, он не блефует. Из такого положения весьма непросто сразу же воспользоваться оружием. — Вторую руку за спину. Так. Теперь по счету «три» бросайте оружие вон в тот угол. Разумеется, я сделаю это одновременно с вами.
Я кивнул, выражая согласие. Молодой человек начал считать, и, едва он произнес «три», оба револьвера, сверкнув на солнце, полетели вправо и, с грохотом ударившись вначале в стену — никто из нас не рассчитал силы броска, — упали на пол. На улице же наступило кратковременное замешательство, ропот пролетел по рядам зрителей и, видимо, органов правопорядка и служителей Асклепия. За стеной также послышался приглушенный шум, непонятно было, отчего он происходит, но, чтобы избежать возможной свалки с группой захвата, молодой человек подал голос, и одновременно с ним я спросил:
— Что дальше?
— Все в порядке, капитан… Дальше? Как, вы забыли? Я обещал назвать дату.
— Да, — я кивнул. — Дату. Я слушаю.
— Учтите, капитан, она будет двоякой.
— Не понимаю…
Молодой человек тянул время намеренно, это уже больше раздражало, чем заинтриговывало.
— Сейчас объясню, разумеется, на примере. Просто вы узнали об этой дате восемь лет назад, почти день в день с сегодняшним — как вам еще одно совпадение? — нет, не узнали, я неверно выразился. Или вспомнили, или ощутили потребность заглянуть в туманную даль прошлого именно тогда, но на самом деле… на самом деле… Все началось куда как раньше, если быть точным… — Он снова выдержал долгую паузу, пристально оглядывая меня, точно анализируя мое нынешнее состояние, а когда закончил анализ, произнес: — В начале лета тысяча девятьсот двенадцатого года от Рождества Христова.
Я ожидал услышать нечто более разумное и в ответ попросту расхохотался. Напряжение внезапно спало, мне стало легко и спокойно, все волнения, связанные с таинственной способностью молодого человека угадывать факты моей биографии, мигом улетучились; я даже допустил пару вариантов, где и при каких обстоятельствах он мог почерпнуть такие сведения. Что ж, вполне возможно, что я прав, процентов девяносто могу дать; осталось лишь сообщить ему об этом, сбить с толку, ошеломить и тогда уже — взять голыми руками. Не уверен, что он попытается после этого сопротивляться.
Молодой человек был смущен и несколько ошарашен моей реакцией, но всего лишь несколько мгновений. Лицо его скривилось, рот дернулся. Но более никаких иных эмоций я прочитать не смог, оно вновь стало бесстрастно-флегматичным, и такая же отстраненная улыбка вновь сморщила щеки молодого человека. Он сидел на подоконнике, привалившись к раме распахнутой половинки окна, отчего лицо его освещалось ослепительными солнечными лучами лишь наполовину, погружая вторую в непроницаемый мрак. Кажется, он чувствовал эту удивительную черно-белую симметрию своего лица. Посидев в таком положении около минуты без движения — мой смех умер сам собой, — он обернулся ко мне — тени разом стали мягче.
— Вы совершенно напрасно смеетесь, капитан.
— Вот как? Может, вы потрудитесь объяснить, отчего же?
Я снова не мог видеть его лицо. Молодой человек хмыкнул, но ничего не сказал.
— Решили прекратить дискуссию?
Молодой человек медленно произнес с легкой ноткой печали в голосе:
— Это не дискуссия, капитан. — Солнечный луч снова вырвал часть его лица из темноты.
— А что же?
— Узнавание. Долгий, мучительный, но необходимый процесс. Вы ищете себя во мне, меня в себе, мы медленно сближаемся, сходимся, начинаем понимать друг друга, осознаем сопричастность, согласие, сходство, идентичность. Мы проделываем путь друг в друга, становимся тем, кем надлежит нам быть, кем мы были когда-то и… на этом процесс заканчивается.
— А что начинается?