Я плохо его слушал. Пока Добролюбов говорил, в моей голове стремительно проносились сотни мыслей, что-то откровенно нашептывающих мне: одно, другое, третье; они спорили и перебивали друг друга, не давая мне и секунды покоя. Как не давал покоя и страх, душивший всякое желание к действиям. Слова молодого человека текли мимо меня, лишь изредка залетая в душу, и кололи ее точно серебряной иголкой. Едва он закончил и, снова оглянувшись, повернулся ко мне, я бросил быстрый взгляд, разумеется, не ускользнувший от Добролюбова, в угол, туда, где лежали брошенные нами револьверы. Прежняя маска внимательности и сосредоточенности в мгновение спала с его лица, Добролюбов расхохотался уверенно, побеждающе и, смеясь, покачал головой:
— Ну что вы, капитан, вы плохо обо мне думаете. Все будет иначе. Вы узнали меня. — Он перестал смеяться и уже спокойно продолжил: — Это главное. Я попросту разбудил то ваше чувство, вы последуете ему — сейчас или потом, — и все ваши треволнения кончатся раз и, поверьте, навсегда. Сюда, в этот мир, вы уже никогда не вернетесь.
— Что вы намереваетесь сделать?
— Ничего особенного. Не волнуйтесь так, капитан, иначе вас хватит удар, а еще одной вашей жизни я просто не переживу. Мы поступим с вами иначе. Проще и умнее будет, если я, — снова быстрый поворот головы, — попросту полечу вниз.
Пауза. Наконец мне удалось разлепить запекшиеся губы.
— Что вы сделаете, Добролюбов? — спросил я каким-то свистящим шепотом.
— Смотрите, капитан, — он снова улыбнулся своей бесшабашной улыбкой и резко подался назад, в окно. Мгновение спустя кроссовки его стукнулись о край подоконника.
Я вскрикнул и бросился, бестолково размахивая руками, к окну. В тот миг мне казалось, что прошла вечность, прежде чем я пересек те три метра, что разделяли меня и молодого человека. Он продолжал по-прежнему улыбаться, каким-то чудом ему удалось удерживаться на подоконнике, но тело его все больше и больше кренилось назад, медленно выпадая из окна шестого этажа. Когда я достиг окна, тело его уже находилось на улице, лишь ноги все еще оставались в проеме рамы, так же неторопливо и не без некоторого оттенка величия продолжая неумолимое движение прочь из комнаты и вниз. На лице его все так же играла знакомая довольная улыбка, казалось, сам процесс доставляет Добролюбову неизъяснимое наслаждение.