— Она это, ваш-бродь, — говорили караульные. — Больше некому.
— Взять под стражу, — приказал офицер, назначенный вести следствие.
Но задержать Золотую Ручку сразу не удалось. В компании с бывалым каторжанином по прозвищу Блоха она направилась через сопки к берегу Татарского пролива, чтобы там построить плот и перебраться на материк. Причем Сонька не была бы Сонькой, если бы не обставила побег соответствующим образом. Блоха оглушил и раздел караульного, и Сонька облачилась в его мундир, якобы она конвоирует проштрафившегося арестанта на дальний рудник.
В сильный дождь беглецы потеряли друг друга. Обессилившего Блоху поймали нивхи, а перепуганная Золотая Ручка сама вышла на кордон.
Доставленную на пост беглянку передали в руки безжалостному палачу из расконвоированных садисту Комлеву, признанному умельцу по обращению с «итальянскими макаронами», так его «подопечные» называли розги. Во время безжалостной порки у Соньки случился выкидыш…
— От тебя понесла? — допытывался офицер-следователь у Блохи, который и стоять толком не мог после того, как побывал «в гостях» у Комлева.
— Не могу знать! — отвечал тот, хмыкая ртом с выбитыми зубами. — Неужто она со мной одним якшалась?
Соньку заковали в кандалы и поместили в одиночную камеру с крошечным оконцем. Спала она на узких нарах, укрывшись тулупом, и все равно дрожала от холода. И что-то в ней не выдержало, надломилось…
Антон Чехов, видевший Соньку в 1890 году, свидетельствовал, что Золотая Ручка поседела, осунулась, превратившись в худенькую старообразную женщину с изможденным лицом, и ему не верилось, что «еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков».
Влас Дорошевич, также посетивший Соньку в заключении, подтверждал, что смотрелась она дряхлой старухой. Только глаза были прежние — «чудные, мягкие, бархатные… и говорили они так, что могли отлично лгать». А Сонька и впрямь наплела залетному журналисту кучу небылиц…
Отсидев в одиночке, Сонька вновь оказалась на вольном поселении. Не столько благодаря навыкам в торговле, оставшимся со времен детства, сколько содействию других вольнопоселенцев, испытывавших к Золотой Ручке немалое почтение, ей удалось открыть «кафешантан», где она варила квас и гнала самогон. Тогда же рядом с ней появился ее последний «лыцарь» — рецидивист Николай Богданов, который нещадно ее бил.
Сонька часто болела, и в эти дни, расчувствовавшись, бывало, говорила:
— Ничего не хочу — только дочек повидать. Отреклись они от меня, в артистки опереточные подались. Стыдобушка! А повидать все равно хочется…
Как-то поздней осенью она свалилась в горячке. Сожитель пнул ее ногой:
— Хоть бы ты померла скорее, курва.
Утром, чуть оклемавшись, Сонька надела драный овчинный тулупчик и вышла из дома. Куда она шла? К свободе? К смерти? Или это было для нее уже одним и тем же — избавлением?
Она прошла неполных две версты и упала. Пыталась ползти, не смогла. Тогда она свернулась калачиком и умерла.
Ее нашли тем же вечером. Уже окоченевшую. Дюжий солдат завернул тело Соньки в шинель и взвалил куль на плечо. До самого Александровского поста служивый шел уверенным шагом — ни разу не передохнул, даже не запыхался.
Тюремный врач выправил документ о кончине Шейндли-Суры Блювштейн, и Соньку Золотую Ручку закопали в раскисшую от дождей землю. И крест поставили — в ряду десятков других крестов.
Через несколько лет надпись на кресте стерлась, потом и сам крест упал, а еще с десяток лет спустя никто из сахалинцев, хоть из конвойных рот, хоть из каторжан, уже не мог указать, где «могилка ея».
Была Соня — и нету.
Или все было не так? Ведь есть же могила на Ваганьковском кладбище, к которой приходят и «маровихеры», и «шниферы», и «скокари»… Всех «принимает» Соня, всем обещает помощь, никого не обижает. Так, может, правы были сахалинские арестанты, когда говорили, глядя на невзрачную бабу, торговавшую из-под полы самогоном: «Не Сонька это, а сменщица, подставное лицо. Настоящую так и не поймали»?
Да и сама Шейндля во время суда заявляла: «Ошибаетесь вы, господа хорошие. Есть за мной грешки, да только я не та, за кого вы меня принимаете. Сонька Золотая Ручка — это Иахвет Гиршберг из Одессы». Не поверили ей присяжные. Засудили…