— Что она говорит? — спросила Карни. — Это по-чешски?
— Нет, — ответила я на иврите, — дама говорит по-русски.
— Я же сказала, — обернулась Карни к Ашеру, — это почти одно и то же. Я поняла слово «демократия».
После такого всеобъемлющего объяснения любезной пражанки я немедленно купила восьмикроновые билеты, мы спустились вниз, и тут меня (а не Карни с Ашером) ждал очередной культурный шок: на остановившихся вагонах, выкрашенных в психоделические серо-оранжевые цвета, была табличка «Мытищен-ский вагоностроительный завод, 1983 год». Я вошла — и словно не было прошедших двадцати лет, я снова ехала в метро, держась за никелированный поручень, и ждала, когда объявят станцию, чтобы выйти и побежать в институт. Карни с Ашером смотрели на меня с подозрением, я улыбалась со странным выражением лица.
Нет, все же одно различие было. Море светлых голов. Чехи — удивительно красивая нация: высокие, с прямыми носами и славянскими скулами. Я разглядывала их, получая огромное удовольствие. Напротив меня сидели четыре девушки, все блондинки.
— Слушай, — пихнула меня Карни, — у нас такие девушки участвуют в конкурсе «Мисс Израиля», а здесь просто едут по своим делам. Ашер, как тебе?
— Красивые, — кивнул ее немногословный спутник. Видно было, что он очень хочет сфотографировать попутчиц, но сдерживается.
Пересадочная станция «Мюстек», что означает «мостик», вывела нас на Вацлавскую площадь. Я увидела панораму площади и ахнула. Это было не то чтобы красиво — это было очень красиво!
Вацлавская площадь не просто площадь — она похожа на парижский бульвар с цветниками посредине. Многочисленные туристы фланируют в обоих направлениях, фасады домов декорированы в стиле ар нуво, а под открытым небом выставлены модернистские скульптуры. Гвоздем программы была скульптура женских ног трехметровой высоты, с надписью на железных спущенных трусах: «Миссия выполнена». Мне понравилось такое отношение пражан к своей «Красной площади», простое и незамысловатое. Место, где стояли советские танки в 1968 году, где сжег себя в знак. протеста студент философского факультета Ян Палах, где проходили многотысячные демонстрации «бархатной революции», ныне радовало глаз буйством цветов. И лишь помпезное здание Национального музея, замыкающего площадь, и конная статуя святого Вацлава перед ним напоминали о торжественности места.
В симпатичном погребке в одном из переулков за Вацлавской площадью нам предложили грибной суп, который принесли налитый прямо в круглую буханку хлеба с выковырянным мякишем, и свинину с грибами. Мы выпили светлого «Гамбринуса» (меня опять ударило в ностальгические воспоминания: Куприн, еврейская скрипка) и теперь, сытые и захмелевшие, были в полной готовности участвовать в деятельности общества потомков бен-Бецалеля.
Пришло время отправиться к «детям лейтенанта Шмидта», то есть бен-Бецалеля.
— Валерия, посмотри адрес и вызови такси. После такого обеда у меня сил нет идти пешком, — приказала Карни. Нет, ее тон мне нравится все меньше и меньше!
— Улица Доудова на Вышеграде, — посмотрела я в карту. — Дом «У трех наперстков».
— А номера дома нет? — спросил Ашер.
— Это и есть номер. По старинной традиции здесь так называют дома: «У чаши», «У двух кошек», «У голубого кита» и так далее. Очень симпатично выглядит.
— Ладно, посмотрим, что это за наперстки. Надеюсь, нас не обманут.
К началу заседания мы опоздали на десять минут.
В центре комнаты уже стояла дама в буклях и рассказывала историю, изредка заглядывая в толстую тетрадь.
К нам подбежал коротенький толстенький человечек, приложил палец к губам и усадил на ближайшие стулья. Карни недовольно заерзала, чувствуя недостаток внимания к своей персоне. Кто же мог предположить, что чехи пунктуальны?
— Что она говорит? — свистящим шепотом спросила Карни.
— Сейчас соображу, — ответила я, с трудом понимая чешскую речь.
Тем временем дама в кудельках рассказывала о иезуитском монахе Иржи Камеле, нашедшем в Восточной Азии необыкновенный вечнозеленый кустарник и назвавшем его камелией. Потом это название попало на обложку книги Дюма-сына и оказало влияние на творчество писателя. В общем, болгарский слон — лучший друг советского слона, в данном случае: чешский — французского. Но перевести так я не могла, Карни все равно бы не поняла — навряд ли она смотрела «Травиату». Поэтому я буркнула «ничего существенного» и принялась ждать окончания лекции.