— Да. А знаешь, Надюша, как называется это растение?
— Нет.
— Это аир, он к нам с Востока попал. По преданию, воины хана Батыя, перед тем как пить, всегда бросали в водоем кусочки его корневища. Ведь аир очищает воду.
— А он съедобный?
— Да, его используют как пряность и лекарство от многих болезней.
— Ах, Боря, до чего ты всего много знаешь! Чего ни спросишь — ну обо всем. А камыши — вон сколько их — тоже едят?
— Это, Надюша, совсем не камыш, а рогоз. Камыш, он эдакой метелкой заканчивается, а у рогоза — видишь — коричневые початки. Сейчас они, правда, почти все созрели и распушились. К слову сказать, корневища рогоза также съедобны — в них крахмала много, а пух из початков идет на подушки, вот как.
Тут Борис заметил, что его поплавок многообещающе повело к берегу, а после и задергало, и он, шикнув, осторожно поднял удилище и замер в напряженном ожидании. У Глеба тоже клюнуло. Ахнув, он дернул, леска натянулась на миг, и с крючка с плеском шлепнулось нечто довольно увесистое.
— Солвалась! — расстроился мальчик. — Ух и клупная же лыбина!
Старший брат предостерегающе приложил палец к тубам: его поплавок продолжало вести к тинистому берегу, но он не спешил подсекать, хотя клевало уже беспрерывно. Наконец, когда особенно сильная поклевка утянула поплавок под воду целиком, Борис энергично, но не резко потянул… и вот — на крючке, переливаясь живым серебром, бьется жирный златоперый карась.
Ребята сунули карася в садок и принялись по новой наживлять крючки, а Надя, налюбовавшись красивой трепещущей рыбкой, опять присела в сторонке на корточки и, вооружившись прутиком, вернулась к прежнему занятию — исследованию водной флоры и фауны.
Но стоило ей забраться взглядом до странных белесых водорослей, как знакомый певучий шепоток зазвучал у нее в голове. «Ой, ладо-ладу, — манил голос, — тишь да гладь… ой, ладо-ладу, благода-а-ать…» — обещал он. И еще много чего малопонятного, но такого приятственного и удивительного сулил этот шепот.
Незаметно для себя девочка клонилась к воде ниже и ниже… все ниже и ниже… А шепот размножился, поделившись на несколько плакучих девичьих голосов; смысл протяжных зазывов был темен, но они манили ласково, истово внушали и уговаривали, сулили сладостную прохладу, покой, отдохновение… «Ой, ладо-ладу…» И вот уже затуманенному Надиному взору метится, как по зеркально-чистой, без всякой болотной зелени глади озера один за другим плывут сплетенные из скромных полевых цветов венки; только несет их почему-то не с берега, а откуда-то с середины озера, где округлая купа ивняка полощет склоненные ветви в прозрачных водах. Венки плыли, кружились и… тонули, словно утянутые вниз невидимыми руками.
А потом Надя увидала лица — множество творожно-белых лиц, смотрящих на нее из зеленой глуби. «Сестрица, — беззвучно шептали бледные губы, — к нам, к нам, сестрица…»
— Со-ом! — закричал Глеб, вцепившись в удочку. — Боля, помогай!
Надя вздрогнула, тряхнула головой, и все сладостные посулы и фантастические миражи мигом исчезли. «Это с недосыпа», — решила про себя девочка (прошлую ночь, в предвкушении грядущей поездки, она спала мало и беспокойно).
Рыбина попалась столь крупная, что Борису вправду пришлось прийти на помощь младшему брату, чтобы у того не вырвало удилище или не оборвалась снасть. Однако все вышло удачно, и через минуту совершенно счастливый Глеб крепко прижимал к груди драгоценную добычу, взахлеб повторяя: «Сом, сом!»
— Это, Глебушка, не сом, а линь, — поправил его Боря.
— Линь! Ух ты, линь! — еще больше обрадовался малыш, приплясывая на месте. — Я поймал! Я!
В это время из самых недр озерного омута донесся какой-то нутряной, протяжный, схожий с отрыжкой звук, и в воздухе остро пахнуло затхлостью. Почти одновременно с противоположного, затянутого туманом берега гулко ударил колокол — раз, другой, третий, потом смолк ненадолго и — снова: бом! бом! бом-м-м!
Вся компания замерла в некоторой растерянности, а когда последние отзвуки колокольного звона затерялись среди деревьев, из-за плотной стены туманных испарений вынырнула утлая лодчонка со стоящей на ней в рост долговязой фигурой в темном одеянии. Наде фигура эта живо напомнила книжную картинку с изображением Харона — перевозчика душ умерших. Но вот лодка с гребцом приблизилась на расстояние видимости и остановилась, а ребята смогли разглядеть, что на ее борту стоит высокий пожилой чернец в рясе с капюшоном и сурово оглядывает их глубоко запавшими глазами.
— Доблый вечел, — первым нарушил неловкое молчание Глеб, — мы лыбачим, а вы кто?