— Ибо сказано, — вместо ответного приветствия, грозно воздев руку с веслом, произнес монах, — не ходи при болоте: черт уши обколотит!
— И вам тоже доброго здоровья, святой отец, — спокойно, с легкой иронией ответил Борис. — Чем обязаны?
— Это я, — тем же бранчливым тоном продолжал монах, — я спрашиваю: какого лешего вам тут надо, да еще на ночь глядя?!
— Отвечено же: рыбачим мы тут, — по-прежнему ровно, однако с заметным уже раздражением пояснил Боря и пожал плечами. — Рыбу, значит, удим.
— Рыбу? Удите?! — еще более рассвирепел старец. — А кто вам позволил? Кто дозволение давал, а?!
— Разве для этого нужно чье-то дозволение? — подивился Борис. — Вот глупости!
— Ага! — злорадно воскликнул чернец. — Значит, без дозволения! Ах вы, налетчики, ах вы, тати ночные! Нехристи! Язычники!
— Да отчего же, — в свою очередь закричал юноша и даже топнул в сердцах ногою так, что хлюпкий наплавной берег всколебнулся, — отчего же тати? Что вы несете?!
— Оттого тати, — заявил монах, неожиданно утишив тон, зато наставив на них, вместо обличительного перста, весло, — что озеро это — монастырская сажалка, и рыба с него идет на стол самого настоятеля.
— Помилуйте, какого еще настоятеля? — опешил Борис. — Мы не первый год останавливаемся в Борисоглебском монастыре, и мать-настоятельница Евфросиния ничего нам про то не сказывала. И вообще, это женский монастырь, а вы вон монах, мужчина.
— Женский общежительный тлетьего класса, — поддержал брата Глеб.
— Баранья башка! — снова взъярился неистовый старец. — Да неужто на Руси один Аносин монастырь только и есть? А эта сажалка — Новоиерусалимского Воскресенского монастыря, что патриарх Никон построил, слыхал о таком, невежа, идолопоклонник? А ну, пошли, пошли отсель, бессмысленные!
— Ладно, мы сейчас же уйдем, — внушительно заявил Борис, — тем более что не намерены (несмотря на ваши похулы) нарушать права чужой собственности. Однако я немедленно пойду к игуменье Евфросинии и сообщу ей о встреченной нами беспримерной грубости. Чтобы она пожаловалась вашему монастырскому начальству.
И, собрав поспешно удочки и даже (к великому огорчению Глеба) выпустив на волю добычу, горе-рыболовы понуро отправились восвояси. А в спины им еще долго летели поносные эпитеты и негодующая брань гневливого инока.
По дороге Борис как мог пытался скрасить неприятное впечатление от происшедшего, особенно утешая много расстроенного Глеба, который лишился первого в своей семилетней жизни да ко всему еще столь значительного улова. Надя также помогала брату, хотя сама была немало смущена этим событием. Сошлись на том, что прямо поутру они вновь пойдут на рыбалку, но уже на Истру.
При их подходе к обители закат давно догорел и в небесах замерцали первые звезды. Осиянные полной луной пажити, монастырские стены и башенки, облитые волшебным светом, целительно подействовали на детей и вернули всем прежнее благостное расположение духа.
Пройдя калитку в кирпичной монастырской ограде, они попали в прекрасно содержимый цветник, а на оплетенном красными турецкими бобами крыльце гостиницы их с тревожными восклицаниями поджидали уже отец с мамой, дядя Алексей Евграфович, заведующая гостиницей мать Феофила и даже кучер Иван. Отец пожурил Бориса, как старшего и, значит, ответственного за прочих детей, за позднее возвращение, а мать Феофила подняла нешуточную суетню, озаботясь приготовлением ужина.
Поужинав монастырской снедью: молоком, яйцами, черным заварным хлебом, а также привезенными с собою холодным ростбифом и паштетом-курником, — Рогузины получили приглашение испить чаю у матери-настоятельницы Евфросинии.
Игуменья Евфросиния, пожилая, но пышущая здоровьем энергичная женщина, встретила их, сидючи в покойном кресле своей скромно меблированной светелки. Кроме большого стола, во главе которого она и находилась, уставленного уже всеразличными угощениями к чаю: вазочками с вареньем, блюдом со свежими неосвященными просвирками заместо хлеба и кипящим самоваром посредине, в гостиной были лишь образа да тянущиеся по периметру простые деревянные лавки, на которых, заменяя собой отсутствующую мебель, сидели несколько совсем ветхих монахинь; они то и дело вздыхали и тихонько сморкались в уголки повязанных на головах платочков.
По завершении обмена взаимными любезностями, разговоров о здоровье, погоде и нынешнем урожае, за столом возникла некоторая пауза, и Борис, воспользовавшись этим, рассказал между прочим об их рыбалке на Ящерином озере и грубой выходке странного монаха. Последнее сразу вызвало почти общее возмущение и отчасти недоумение. Николай Евграфович категорически попросил мать Евфросинию не оставлять этот случай без внимания, а дядя неожиданно стал пенять Борису за то, что он вообще привел сестру с братом на это злосчастное озеро.