Как только игуменья умолкла, на лавках ожили древние монашки и затянули плаксивыми старушечьими голосами: «Сохрани, Владыка Всесильне, от всякия прока-азы противнаго диа-аволя, от всякаго потвора, мечтания, беззако-ония и мглы нечи-и-истых привиде-ений ди-иа-аво-ольски-и-их…»
— Весьма-а, — протянул Николай Евграфович, задумчиво оглаживая бороду, — весьма любопытную историю, матушка, вы рассказали. Вот только, извините сердечно, больно фантастическую. Идолопоклонство? В середине семнадцатого столетия? И где — в самом сердце России? Слабомыслимо.
— И очень просто. — заявил Алексей Евграфович, который по ходу повествования делал какие-то пометы в маленькой книжице в потертом кожаном переплете, — а в подтверждение, что подобное возможно, вот тебе историческая цитатка. В знаменитом послании Ивана Грозного к Стоглавому собору содержится, среди прочих, наказ, «чтобы православные христиане… в рощи не ходили и в наливках бы у источников бесовских потех не творили, понеже все то — еллинское бесование и прелесть бесовская».
— Когда — Стоглавый собор, а когда — патриарх Никон, — не сдавался Николай Евграфович, — сто лет разницы!
— Хорошо, — улыбнулся дядя, — даю пример посвежее: согласно положениям первой главы «Артикула воинского с кратким толкованием», изданного в 1715 году, «идолопоклонство, чародейство наикрепчайше запрещается, и таким образом, что никоторое из оных отнюдь ни в лагере и нигде инде да не будет допущено и терпимо. И ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей, оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть».
— Сдаюсь! — поднял ладони Николай Евграфович. — И с кем я спорить взялся — с почетным секретарем Этнографического отдела Московского университета! Однако насчет сожжения ты меня, право, удивил. Я, невежа, полагал, что подобное лишь в Европе происходило. Неужели и у нас?
— Было, было, — подтвердил дядя, — конечно, не в европейских масштабах: счет не на сотни тысяч, а на сотни шел, но — было. Возвращаясь же к нашему озерному капищу, скажу следующее: поездив по многим волостям и губерниям, не раз был свидетелем, что сохраняются еще в простонародной среде отголоски прежних языческих верований. Как в изустном творчестве, так и в обрядах. Правда, в центральных землях обрядовая сторона этих поэтических пережитков из-за драконовской и, осмелюсь заявить, неумной политики Святейшего Синода… Ой, простите, матушка! — спохватился он, — зарапортовался, будто на лекции. Прощения прошу!