И во времена значительно более поздние, летописные, когда из хаотического варева восточно-славянских, угро-финских, тюркских кровей выплавились теперешние великороссы, Ящерово озеро продолжало играть роль местной святыни.
Лишь с окончательным утверждением христианства, когда постное православие твердо и недвусмысленно распространилось по всем необъятным пространствам Руси, проникнув в самые медвежьи углы, озеро утратило наконец свое сакральное значение.
Давно никакой памяти не осталось от первых насельников этих земель андрофагов (пожалуй, лишь в названии реки Истры сохранился легкий отзвук балтийской речи), сгинули, растворились бесследно таинственные невры и мудрые сколоты, канули в безвозвратную Лету буйные Ярилины дни и разгульные ночи Купалы, даже само Ящерино озеро обратилось в мало кому ведомое застойное Яшкино болото, и только окрестная детвора, случалось, играла в какого-то «Ящера» или «Яшу», которому зачем-то непременно требовалось отдать невесту…
Да, так вот, с течением лет жертвы стали убоги и нерегулярны, а однажды прекратились совсем, однако Морага это не сильно тревожило — к тому времени он почти утратил интерес к миру и все реже и реже поднимался из озерного омута, чтобы закусить зазевавшимся лосем или кабаном… ведь он был так стар и очень устал… а доносящиеся неизвестно откуда и словно бы отовсюду колокольные звоны вызывали такую необоримую сонную одурь… И вот настал день, когда он окончательно погрузился в сутемные глубины, чтобы более уже не всплывать; залег на мягкий ил утробистой няшы и уснул… уснул… обрастая тенетами тины, покрываясь слоями теплого торфа. И, скорее всего, не проснуться ему никогда, если бы не сегодняшний болезненный хлопок по ушам, а потом, в довершение, — увесистый камень, свалившийся аккурат на голову.
Едва очнувшись от вековечного сна, Мораг сразу понял, что он — последний. Его расе, в отличие от человеков, для общения слова не требовались, а мыслям расстояния не помеха.
Тем не менее, надо полагать, боги не хотели полного исчезновения фоссегримов. А может, это просто удача. Как бы то ни было, стоило ему, пылая злой обидой, всплыть на поверхность, и он сразу обнаружил юницу, вполне подходящую, дабы стать временным вместилищем для его зародышей. Кстати, о юнице…
Мораг плавно вывел жало и велел девушке подниматься. Она подчинилась — хороший признак! Затем, также повинуясь мысленному приказу, вразвалку, спотыкаясь, но все же повлеклась к воде, неуклюже переступая раздутыми, слоновьими ногами, переваливаясь бочкообразным туловом; глаза ее оставались по-прежнему закачены, вот только вылезли из орбит — того и гляди выскочат. Приблизившись к берегу, она без колебаний шагнула во взбаламученную воду и шла, пока ряска зеленым саваном не сомкнулась над ее. головой. Ничего, воздух ей теперь без надобности. Да и чем дышать, когда все внутренние органы скоро превратятся в однородную студенистую массу, потребную для питания сотен личинок, которые он, Мораг, в ней отложил.
Что же, если и далее все ладно пойдет, эти личинки подрастут, окрепнут, и, разорвав материнскую оболочку, множество фоссегримов по новой заселят земные реки, озера, болота. И род Морага не пресечется! А покамест следует уничтожить всякие следы его пребывания на поверхности и заодно упрятать остатки тех двух, что были с юницей, поглубже, под заветную корягу. Там пища дозреет, мясо станет мягким да нежным, как он, Мораг, любит.
Сергей БОРИСОВ
РАБОТА ПОД СТАРИНУ,
ИЛИ ОПРАВДАНИЕ ЯНА ВАН МЕГЕРЕНА
Утром 28 октября 1947 года у дверей четвертой палаты городского суда Амстердама собралась огромная толпа. Скромный зал заседаний заведомо не мог вместить всех желающих. Даже если бы внутрь пропускали исключительно журналистов, большинству из них все равно пришлось бы остаться на улице. Их было слишком много, представителей крупнейших газет Европы, слетевшихся к началу сенсационного процесса, как мотыльки на свет.
За исключением работников суда и, разумеется, самого судьи, только многочисленные свидетели, которым предстояло дать показания, могли быть уверены, что им удастся воочию увидеть обвиняемого — Яна Ван Мегере-на. Все остальные тешили себя надеждами, которые рухнули, когда двери распахнулись и толпа рванулась вперед. Люди пыхтели, орудовали локтями, выкрикивали ругательства. Полицейским с большим трудом удалось навести порядок, оттеснив не успевших прорваться в здание на проезжую часть.