Он слушал то, что говорила ему его личная помощница, и не слышал слов. Не чувствовал вкуса того, что пил. Перед глазами снова вставала картина, увиденная у входа в офис. От этого горело внутри.
В конце концов, Вадим поставил пустую кофейную чашку на стол и посмотрел на личную помощницу. Как муха. Чересчур преданный взгляд, слова – как подтекающий кран.
- Спасибо, Любовь Марковна, - проговорил наконец. – Можете быть свободны.
Женщина тут же вспорхнула со стула и пошла к нему, протягивая руку к чашке.
- Оставьте, - произнес он, глядя ей в глаза.
- Вадим Тимурович, – она улыбнулась, протягивая руку. - Я заберу грязную посуду?
- Не нужно, оставьте как есть, - повторил он холодно. – Можете быть свободны.
Во взгляде женщины метнулось какая-то тень, но тут же исчезла. Она кивнула:
- Да, конечно.
И пошла к выходу из кабинета. Он отвернулся к окну, слышал только, как процокали каблуки, а потом с тихим шорохом закрылась дверь. Вадим так и продолжал сидеть за столом и смотреть в окно.
Почему он должен сейчас думать, что она осталась без обеда?!
Если все ложь?!
Почему его вообще должно интересовать что-то связанное с ней?! Это следовало отсечь. Уничтожить. Но то, что огнем горело внутри, только жгло еще сильнее.
Мужчина встал, оттолкнул кресло и, обойдя стол, отошел к стеклянной стене. Застыл, откинув назад голову. Руки в карманах сжимались в кулаки, каменели.
Он должен был вернуться к работе.
***
Алена уже трижды прокляла тот момент, когда решила отпроситься. Каждую минуту ждала, что получит разнос и уже морально подготовилась ко всему. Но вот личная помощница Захарова вышла из его кабинета.
Сейчас... Алена тут же вскинулась, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу, а потом ухает куда-то сквозь пол. Думала – все, следующая очередь ее. Однако Любовь Марковна только скользнула по ней странным взглядом и удалилась, не сказав ни слова.
Вот тогда стало тошно по-настоящему.
Она ведь видела, что Захаров был зол. Так зол, что даже не взглянул на нее.
Но она же ничего не сделала! Ничего такого… А все равно казалось, что вся его нетерпимость и презрение обрушились на нее. И не оправдаться. Это было ужасное чувство.
Так прошел час, второй, третий. Алена пыталась работать, но у нее из рук валилось все, а взгляд то и дело устремлялся к двери его кабинета. Но там как будто вырослаколючая стена. В конце концов, она не выдержала. Схватила со стола несколько бумаг и направилась туда.
Чего стоило подойти и постучаться, а потом заглянуть внутрь.
- Вадим Тимурович, можно? - еле выдавила, у нее от волнения сдавило горло.
Захаров сидел за своим рабочим столом, поднял на нее холодный мрачный взгляд, но не сказал ни слова. Немного же нужно, чтобы ощутить себя букашкой... Однако Алена успела заметить грязную кофейную чашку. Он пил кофе? А Захаров проследил ее взгляд и пододвинул чашку ближе.
Она вдруг почувствовала, что все стремительно отдаляется, как будто между ними пропасть, и эта пропасть растет. Но ей нужно было оправдаться, несмотря ни на что.
- Вадим Тимурович… - начала она, шагнув ближе.
И тут же замерла, споткнувшись о ледяной взгляд.
- Скажите, Новикова, - наконец прозвучал его низкий голос. – Зачем вы отпрашивались сегодня?
Она сглотнула.
- Мне нужно было купить лампочки.
- Лампочки? – угол его губ презрительно дернулся. – Или чтобы встретиться с моим братом?
Опять?! Да сколько же можно?!
- Я понятия не имела, что наткнусь на вашего брата! – вырвалось у нее, а на глаза полезли злые слезы. – Он сам подошел ко мне!
Вышло неожиданно громко. Несколько секунд звенело молчание, а после Вадим Захаров спросил:
- Что хотел мой брат?
В душе разом всколыхнулось все. Этот внезапный выплеск эмоций отнял силы, она ощутила страшную усталость.
- Он… - Алена уставилась на свои руки. – Он выразил соболезнование.
Молчание повисло снова, наконец Захаров проговорил:
- Впредь, если вам понадобится выйти, отпрашивайтесь только у меня лично. У вас есть мой контактный номер, можете звонить в любое время.
Сказать, что Вадим был ошарашен, выбит из колеи? Все настолько просто, а он мнительный идиот, хрен знает что успел надумать и обвинить ее во всех грехах. Наверное, сейчас он должен был устыдиться своих грязных мыслей, но внезапное облегчение было слишком сильным. Оно затапливало волной.
Что все же не ошибся в ней. Это было сильнее всех разумных соображений. Как будто сработал внутренний рубильник, и чувства, что он мучительно пытался отсечь, внезапно получили освобождение. Как будто вдохнул полной грудью, после того как долгое время задыхался.