Моё дыхание участилось.
— Нет.
Он встретился со мной взглядом.
— Ты полностью контролируешь процесс. Захочешь — остановлюсь. Не спешим. Не обязательно делать всё за один раз.
Я выдохнула, пытаясь отпустить волнение. Знала, что он прав, но мне хотелось, чтобы его след остался на моей коже. Чтобы это стало чем-то нашим.
— Я готова.
Лезвие скользило по коже лёгкими касаниями, словно пальцами.
— Ещё немного спирта, — сказал Кай хрипло. — А потом обезболивающий гель, он же поможет трафарету закрепиться.
Я не могла отвести взгляда. Всё в Кае было завораживающим — его точность, сосредоточенность, то, как он двигался. Он аккуратно наложил трафарет между моих грудей и прижал к коже, разглаживая неровным пальцем, чтобы рисунок перенёсся ровно. Каждое движение отзывалось в теле невидимой натянутой струной, но я не отводила взгляда от Кайлера — от линии его челюсти, от едва заметного движения скулы, от того, как в янтарных глазах переливались золотые искры.
Он осторожно снял бумагу и отступил, глядя на результат. Потом взял меня за бёдра и подвёл к зеркалу в полный рост у стены. У меня перехватило дыхание.
Что-то в этом моменте — я, обнажённая до пояса, и Кай, смотрящий на меня с почти благоговейным выражением, — хотелось сохранить навсегда.
— Убедись, что тебе нравится расположение, — хрипло сказал он.
Он превратил моё тело в произведение искусства. Слово haven было написано изящным шрифтом — в нём чувствовались мы оба: где-то смело, где-то мягко. Цветы кизила повторяли те, что были вытатуированы на его груди, только мои будут с легким розовым оттенком. А воробьи, кружившие вокруг бутонов, — такие же, как у него за ухом, но в моих любимых цветах.
— Я… — я не находила слов. — Я чувствую себя красивой.
— Воробышек, — прошептал Кай.
Я встретила его взгляд.
— Мне нравится. И я люблю тебя.
— Больше, чем слова, — ответил он.
— Я готова, — тихо сказала я.
Кай кивнул, снова обхватив мои бёдра, но теперь поднял меня, словно я ничего не весила, и уложил на кушетку. Наклонился, коснулся губами моих, снимая перчатки.
— Настоящий подарок.
Я улыбнулась, когда он выпрямился, выбросил использованные перчатки и натянул новые. Потом взял машинку для татуировки.
— Начну с тонкой иглы — обведу контуры, пока трафарет не стёрся. Только не забывай говорить, если что не так, ладно?
Я сглотнула и крепче вцепилась в край кушетки. Иглы всегда пугали меня. И дело было не в них самих, а в том, что в десять лет я очнулась в больнице, вся проткнутая трубками и капельницами, с сотрясением мозга и узнала, что отец и брат погибли. А Коуп был ранен. Олень на дороге изменил всё.
Кай переплёл свой мизинец с моим.
— Я рядом.
— Расскажи, что я почувствую.
— Как глубокую царапину от кошки. Больше всего будет жечь, если пройдусь по одному месту несколько раз. Но потом наступает притупление, будто лёгкий транс. Некоторые даже говорят, что это приятно.
Я сжала его мизинец.
— Сделай из меня искусство, Кайлер.
— С величайшим удовольствием, Воробышек.
Первое прикосновение иглы вызвало целую бурю внутри. Мне стоило огромных усилий не вздрогнуть. Но Кай был рядом, говорил со мной мягко, шаг за шагом.
— Всё отлично. Как по шкале боли от нуля до десяти?
— Четыре, наверное. Терпимо, — призналась я.
Пульс выровнялся, дыхание стало ровнее.
— Почти закончил контур. Выглядит потрясающе. Твоя кожа — идеальный холст. Чернила ложатся как по маслу.
Я улыбнулась.
— Думаю, ты просто предвзят к моей коже.
Кай отодвинул машинку и поцеловал меня сбоку груди, противоположной рисунку.
— Ещё бы.
Я рассмеялась, пока он менял насадку и налива́л новые краски. Их стало больше — яркие, живые. И вместе с этим росло во мне пламя.
Постепенно боль отступила, уступая место странному спокойствию, эйфории. Я чувствовала лёгкое жужжание машинки, ритм иглы, шорох его движений по моей коже. Всё слилось в одно. Не существовало ни времени, ни пространства — только мы.
Когда Кай наконец отложил машинку, он пододвинулся ближе.
— Лучшее, что я когда-либо сделал.
Он бережно нанёс мазь на свежие линии, потом снял перчатки и поднял зеркало.
— Мой Воробышек во всех своих красках.
У меня перехватило дыхание. Если раньше я чувствовала себя красивой, то теперь — будто заново родилась. Чернила легли плавно, повторяя изгибы тела, словно всегда были частью меня.
— Я никогда ничего так не любила.
Улыбка Кая смягчилась, когда он обернул татуировку прозрачной пленкой.