Пламя, охватывающее череп, настолько банально и клишировано, что губа сама скривилась. Но дело было не только в этом. Это был знак. Reapers. А маленькая эмблема на баке означала, что водитель — член мотоклуба. И я его слишком хорошо знал.
Колокольчик звякнул, и в дверях появился Орен.
— Добрый день.
Я уставился на человека, которого когда-то считал другом, а потом понял — никогда им не был:
— Зачем пришел?
Он пожал плечами, кожаная «косуха» хрустнула:
— Соскучился по вам, уродцам. Нельзя зайти поздороваться?
— Нет. — Ответ простой, достаточный. Он лишился такого права в тот момент, когда помешал Джерико звонить копам в ту ночь, когда я едва не сдох на том чертовом ринге.
Карие глаза Орена сузились, он повернулся к Джерико:
— Теперь он и за тебя отвечает?
Джерико глянул вверх — и снова вниз:
— В этот раз — да.
— Ладно. Предложение у меня для вас. Президент собирает бой. Приз — сто тысяч. Думал, вам будет интересно.
У меня скрутило нутро. Значит, бои не сдохли, как я надеялся. Или их возвращают. Для Reapers это чертовски рискованно.
— Пас, — коротко сказал я.
— Аналогично, — отозвался Джерико.
Лицо Орена резанули складки, как бесконечные скобки:
— Вообще-то это честь — получить приглашение.
Теперь уже я фыркнул:
— Честь — это снова вляпаться в ту же муть, из-за которой нас брали, меня избили до полусмерти и чуть не угробили? Спасибо, обойдемся.
Орен шагнул ко мне:
— Помни, сам сделал этот выбор.
— Парень, — окликнул Беар из-за стойки. — Сматывайся, пока я не спустил на тебя Трейса. Или, что хуже, не занялся тобой сам.
Орен метнул на него злой взгляд:
— Думаешь, я испугаюсь воскресного героя? Смешно.
Беар даже бровью не повел:
— Мужика меряют не количеством глупостей, в которые он вляпался. Неплохо бы тебе это запомнить.
Орен окинул зал взглядом:
— Могли бы стать друзьями клуба. И это тоже запомните. — Он развернулся и вышел, мотор взвыл.
— Черт, — пробормотал Джерико, откладывая машинку.
— Пустая болтовня, — успокоил я друга.
Хотя сам до конца в это не верил. Орен изредка заглядывал, чтобы нас поддеть. Скорее от скуки или одиночества. Но еще ни разу не звал обратно и не предлагал драться. Значит, что-то затевается.
Воспоминания того времени закружились, пытаясь вонзить ледяные когти: мои костяшки в челюсть противника, чужой кулак в мои ребра, холод бетона подо мной, боль — пока не останется пустота.
И пробуждение в больнице — бледная Фэллон рядом, слезы, наворачивающиеся на глаза.
— Ты не имеешь права уйти, Кайлер. Пообещай, что не уйдешь.
Я пообещал. И намерен держать слово. Даже если мне достанутся только осколки её самой. Эти крошечные осколки лучше всего остального.
3 Фэллон
Прошли часы с тех пор, как мы сидели с Каем за тем столиком для пикника. Часы с тех пор, как его мизинец обвился вокруг моего. Часы с тех пор, как я услышала те слова. А жар его пальца я все еще чувствовала — гулким эхом под кожей. И одна-единственная фраза продолжала преследовать меня.
— Последнее, кем я тебя считаю, — слабой, Воробышек.
Я боролась с желанием закрыть глаза и на память обвести его лицо. Темная щетина, почти уже борода. Волосы еще темнее — чуть взъерошенные. Шрам, идущий параллельно брови. И янтарные глаза, которые прожигали меня насквозь.
Глупо, глупо, глупо.
Я попыталась вытолкнуть из головы образ Кая, включая поворотник, чтобы свернуть на гравийную дорогу, ведущую к ранчо Колсонов. Домой. Но слова все равно отдавались в висках. И я не могла не цепляться хотя бы за одно из них.
Воробышек.
Он говорил, что прозвал меня так, потому что нашел меня поющей. Хотя, скорее, кричащей. Выплескивающей все, что я слишком долго держала внутри. Но со временем это прозвище стало значить для меня гораздо больше.
Стоило просто подумать о нем и я уже ловила воздух ртом. В последние годы Кай редко так меня называл. Но когда называл, это резало по сердцу ножом и одновременно было самым драгоценным подарком. Да, больно. Но я держалась за него изо всех сил.
Воробышек.
Я прижала ладонь к груди, растирая ямку между грудями — ту самую, что начинала ныть, когда я скучала по Каю, особенно по тому, каким он был «тогда».
Чем ближе было ранчо, тем настойчивее я запихивала эти мысли обратно — в потайной отсек в сердце, где им самое место. Так всем будет лучше — всем, кроме меня. Но ради этого я могла потерпеть.