— Ты сам как? — спросил я.
Он пожал плечами, бросил смятые полотенца в мусорку и оторвал новые.
— Мне нельзя рисковать и снова иметь с ним хоть какие-то дела. Даже видимость этого. Я не так быстро выбрался из дерьма, как ты.
У Джерико были косяки в досье — мелкие правонарушения после восемнадцати, но теперь он держался: трезвый, в программе, на правильном пути.
— Ты уже много лет всё делаешь правильно. Никто не подумает ничего, кроме того, что Орен — мудак.
Но, произнеся это, я понял, какой риск на себя беру. Если до тех, кто решает судьбу Хейден, Клементины и Грейси, дойдёт слух, что ко мне в студию захаживает парень из мотоклуба, последствия могут быть серьёзными. Чёрт. Похоже, придётся поговорить с Трейсом.
— Надеюсь, ты прав, — пробормотал Джерико.
— Что вы там делаете на коленях, мальчики? Меня ждёте? — раздался голос Пенелопы.
Беар фыркнул.
— Маленькая, ты одно сплошное искушение.
Она сложила руки под подбородком и захлопала ресницами с нарочитой невинностью.
— Маленькая я?
Джерико усмехнулся.
— Ты сведёшь какого-нибудь мужика в могилу.
— И он ещё спасибо скажет, — парировала Пенелопа, подойдя к моему рабочему месту и запрыгнув на столешницу. Она закинула ногу на ногу, покачивая ими, и подняла мой альбом. — Выглядит круто.
Я с трудом удержался, чтобы не вырвать рисунок из её рук. Только один человек имел право видеть мои работы до того, как они закончены, и это точно была не Пенелопа. Я подошёл к мусорке и высыпал туда осколки кружки.
Пенелопа сморщила нос.
— Сегодня ты особенно ворчлив. Не выспался? Я могла бы помочь.
На этот раз я всё-таки выхватил альбом. Она становилась всё настойчивее, и пора было пресечь это к чёрту.
— Неинтересно. И, по-моему, я дал это понять.
На лице Пенелопы мелькнула боль. Она спрыгнула со стола.
— Чёрт, — выдохнул я. — Я…
— Не надо. Всё ясно. Послание получено.
Я сжал зубы, наблюдая, как она уходит по коридору.
— Я, кажется, самый большой придурок на свете.
— Иногда, — согласился Джерико.
Беар покачал головой.
— Это должно было случиться. Лучше один раз больно, чем вечно тянуть резину.
— Я никого не тянул, — возразил я.
Беар поднял бровь.
— Ты мастер уклонения. Не любишь причинять боль, поэтому просто уворачиваешься.
— Он не мастер, а святой покровитель избегания, — уточнил Джерико.
— Да пошёл ты, — буркнул я. Но именно он был одним из немногих, кто знал, как пусто было в моей постели последние пятнадцать лет.
Звонок над дверью звякнул и в студию вошла женщина, из-за которой я почувствовал себя всё, что угодно, только не святым. У Фэллон волосы были собраны в небрежный пучок, отдельные пряди падали на лицо. Мне до боли хотелось сорвать резинку и увидеть, как они рассыплются по плечам.
На ней были широкие черные брюки и рубашка, выглядывающая из-под бежевого свитера, но настоящая Фэллон проявлялась в деталях — в обуви и браслетах: белые кеды с розовыми сердечками и десятки разноцветных бусин на запястье, которые, я знал, сплела для неё Кили.
Она — клубок противоречий, и именно это притягивало. Но стоило приглядеться, и я заметил усталость — тёмные круги под глазами, напряжённую хватку за ремень сумки.
— Фэл, — приветствовал её Беар, расплывшись в улыбке.
Она улыбнулась в ответ, хоть и с натянутыми уголками губ, наклонилась через стойку и чмокнула его в бородатую щеку.
— Я скучала.
— Если хочешь, у меня есть имбирное печенье, — радостно сообщил он.
— Серьёзно? И где моё? — тут же возмутился Джерико.
Беар посмотрел на него.
— Варвары вроде тебя бы уже всё сожрали, не оставив ни крошки.
— Обожаю имбирные, — призналась Фэллон, уголки губ дрогнули.
Беар достал из ящика пакет с застёжкой и протянул ей.
— Держи.
— Ты лучший.
— Это жестокое обращение, — простонал Джерико.
Беар усмехнулся и вытащил ещё один пакет.
— Только чтобы не слушать твои стоны весь день.
Джерико тут же вцепился в него, будто неделю не ел.
— Господи, — пробормотал я.
Фэллон отломила кусочек печенья и сунула в рот.
— Не осуждаю. Оно того стоит.
Для Джерико это был максимум, на что могла пойти Фэллон — намёк на дружелюбие. В её глазах он навсегда остался частью той истории, что едва не стоила мне жизни. Она, может, и радовалась, что он выбрался, но простить его до конца — никогда.
Я подошёл ближе, будто невидимая сила тянула.
— Что-нибудь узнала? — спросил я тихо.
Она кивнула.
— Сзади поговорим?