Лицо Хейден побледнело.
— Ты не уверена, что сможешь нас оставить вместе, да?
— Мы всегда делаем всё возможное…
— Но ты не знаешь наверняка.
Грейси разрыдалась и забралась к Хейден на колени, вцепившись в неё, будто боялась, что я прямо сейчас их разлучу.
— Не отдавай меня, Хей-Хей! Пожалуйста, не отдавай!
Хейден обняла её крепче.
— Никто тебя не отдаст. Слышишь? Я рядом. Ты в безопасности. Всё хорошо.
Но Грейси плакала ещё громче, уткнувшись сестре в плечо. Клем взглянула на Хейден и прошептала:
— Мы должны хотя бы попробовать.
Хейден метнула в меня злой, беспомощный взгляд.
— Ладно. Скажи ему, пусть подаёт. А когда всё развалится — вспомни, чья это была идея.
Голова раскалывалась от чудовищного напряжения, мигрень будто пульсировала прямо под черепом, отдаваясь во всем теле. И дело было не только в физической боли. Страдание Хейден, Клем и Грейси осело во мне, поселилось под кожей — и так и должно было быть. Потому что, если я перестану чувствовать их боль, то перестану и бороться.
Я включила поворотник, сворачивая на парковку Департамента по делам детей и семей, и едва не врезалась в стоящую машину, когда увидела знакомый черный пикап и мужчину, прислонившегося к заднему бамперу. Потертая кожаная куртка поверх черной футболки — целая история, написанная на ткани, как и шрамы на его мотоциклетных ботинках. Широкие плечи, крепкие бедра — человек, с которым лучше не спорить. Щетина на угловатом подбородке стала гуще, чем в прошлый раз, а волосы, почти черные, взъерошены — явно от постоянных попыток заглушить мысли руками. Но остановили меня не они.
Его глаза. Янтарные, потемневшие до медового янтаря с прожилками боли. В них отражался груз ответственности и стая демонов, которых подняла вся эта история. Я бы отдала всё, чтобы усмирить вой в его душе. Но не знала, с чего начать.
Я сняла ногу с тормоза, припарковалась в конце ряда. Перед глазами плясали темные пятна — мигрень усиливалась. Не то, что мне сейчас было нужно.
Схватив куртку и сумку, я выбралась из машины. Кай уже ждал — стоял в конце парковочного места, не решаясь подойти ближе, будто не знал, приму ли я его.
— Привет, — только и смогла сказать. Слишком много всего бурлило во мне, между нами, вокруг. Я не доверяла себе сказать больше.
Кай молча смотрел, изучая меня. Никто не умел читать меня лучше, чем он. Потом распахнул руки. Хотелось заплакать, но я сдержалась и шагнула прямо в это знакомое, родное объятие.
Его руки сомкнулись вокруг меня мгновенно. Я вдохнула запах дубового мха, янтаря и кожи. Его губы едва коснулись макушки.
— Прости. Прости, что втянул тебя во всё это. Прости, что испортил то, что между нами.
— Ты ничего не испортил, — выдавила я. — Ради тебя я бы прошла сквозь огонь, Кайлер.
Его объятие стало крепче, стоило только произнести его полное имя.
— Хочу уберечь тебя от боли, Воробышек. Не хочу быть причиной хоть одной твоей слезы.
Я отстранилась, чтобы взглянуть в его глаза.
— Боль значит, что нам не всё равно. Что мы любим. Что живем. И я не променяла бы всё это на безболезненную пустоту.
Он смотрел на меня, будто искал что-то, что могла дать только я.
— Такая смелая, — прошептал он. Его брови сдвинулись, когда татуированным пальцем он провел по моему лбу. — Голова болит?
— Был день… из тех самых, — вздохнула я.
— Обедала?
Было уже за четыре, а я вспомнила лишь утренний бэйгл и печенье у Маккензи. Отвела взгляд.
— Фэллон, — низко, с угрозой произнес он.
Я посмотрела на него.
— Может, немного пропустила.
Губы Кая скривились в недовольстве.
— Поехали.
— Мне нужно в кабинет. Бумаги, отчёты…
— Потом. Сначала еда. И я хочу тебе кое-что показать.
Любопытство кольнуло.
— Что именно?
Один уголок его рта дернулся в той самой половинчатой улыбке, от которой у меня всегда подкашивались колени.
— Узнаешь, когда поешь.
— Это шантаж, — буркнула я.
Кай открыл дверь пикапа.
— Если в шантаже участвует двойной шоколадный шейк с «Орео», это уже не шантаж.
Я забралась в кабину.
— Тогда это взятка. И я готова её принять.
Он тихо рассмеялся, и от этого звука у меня побежали мурашки.
— Буду знать.
Кай закрыл дверь, обошел машину, говоря кому-то по телефону, и сел за руль.
— Сначала — The Pop. Потом — кое-что покажу.
— Шантажист, — пробормотала я.
— Взяточник, — поправил он.
— Какая разница, — вздохнула я.