Какую бумагу для своего письма выбрал бы Такахико? Что-нибудь милое — или совсем простое? Размышляя об этом, я осторожно смахивала пыль с бумажных листов и конвертов.
Антикварный глобус, найденный в старых вещах Наставницы, который я долго держала на палке чисто для красоты, наконец-то исчез: отдала клиенту, который долго его выпрашивал. А на его месте расположила стеклянные перья и пузырьки с чернилами.
Из всех товаров в магазине эти стеклянные перья — самые дорогие. Изготовленные вручную молодым японским стеклодувом, они так совершенны, что при взгляде на них хочется встать по стойке смирно.
— Добрый день!
Такахико является в тот же час, что и накануне. Встав на пороге, он стягивает с головы кепку и отвешивает поклон.
— А это вам! — говорит он и неожиданно протягивает мне веточку азалии с парой пышных бутонов. — Из нашего садика. Я узнаю их по запаху. Какого они цвета?
— Оранжевые. Очень красивые…
— Да? Ну здорово! — радуется он. Определенно, этот мальчик уже почти завоевал мое сердце. Солнце припекает все жарче, и по его вискам стекают капельки пота.
— Большое спасибо… Присаживайся! Сейчас принесу тебе воды со льдом.
Усадив его на табурет, я спешу к холодильнику. А ветку азалии решаю поставить в чашку, чтобы украсить кухню.
— Для начала выберем бумагу! — предлагаю я, как только он выпивает воду.
Еще утром, порывшись в старых запасах, я отобрала с десяток комплектов бумаги с конвертами, более-менее подходящих к нашему случаю. А теперь раскладываю перед Такахико образцы и, пока он ощупывает листок за листком, стараюсь как можно понятнее описать их общий дизайн: картинки, узоры на полях и так далее.
Слушая меня, он гладит кончиками листы, запоминая их размеры и фактуру бумаги на ощупь. Память у мальчика феноменальная: любую новую информацию он усваивает с первых же прикосновений, ничего у меня не переспрашивая.
В итоге он откладывает два варианта, выбрать между которыми уже затрудняется. В одном случае листы шероховатые, с неровными краями и тремя птичками в левом верхнем углу; в другом — бумага немецкая, гладкая, с географической картой на обороте.
Поколебавшись еще немного, он кладет пальцы на немецкий набор. Так задумчиво, словно пытается уловить что-то важное.
— Раньше эта бумага была настоящей картой, не так ли? — уточняет он. — А что именно там изображено?
— Тут какая-то река… и горы, — отвечаю я, приглядевшись.
— Горы?
Не отнимая пальцев от листа, он поднимает голову. Лицо его озаряется таким восторгом, будто он ощупывает настоящую гору.
— Тогда лучше это! — решается он наконец. — Мама обожает горы. Раньше она часто забиралась на какую-нибудь высоту, даже за границей. Но когда я родился, ей стало не до того. Я бы хотел, чтобы она больше путешествовала… К тому же, если птичек на том рисунке всего три, моя младшая сестренка может обидеться.
Он снова касается бумаги с птицами.
— Нас в семье четверо. Было бы четыре птицы — другое дело. Так что… можно я выберу с картой?
— Да, конечно! — отвечаю я, поражаясь, как тщательно он продумывает свой выбор, заботясь о чувствах других людей. Истинный джентльмен!
Чтобы он мог потренироваться как следует, я подбираю бумагу для черновиков — того же размера, что и в немецком комплекте. И усаживаю Такахико за старенький столик, который еще утром вытащила во двор.
— О! Здесь так светло… — бормочет он, выставив перед собой ладошки лодочкой — так, будто пытается зачерпнуть ими солнечный свет. И его случайно брошенные слова вдруг наполняются для меня глубоким смыслом, точно хайку, вдруг сочиненное поэтом на ходу.
Он сидит передо мною с солнцем в ладонях и лучезарной улыбкой на устах — и, похоже, лучше любого зрячего чувствует все, что творится на белом свете.
Писать вслепую его научил отец. Их «банные уроки», рассказывает он, проходили в ванне, куда они с папой залезали вдвоем. Каждый новый знак отец рисовал пальцем у мальчика на спине, а сын должен был воспроизвести то же самое уже на спине родителя. Этот процесс они повторяли снова и снова, пока Такахико не запомнил обе азбуки и самые базовые иероглифы — достаточно, чтобы написать письмо самому. Так что теперь написать письмо своей рукой ему будет не так уж и сложно.
Для начала мы тренируемся вместе: я осторожно направляю его руку своей, и с каждым новым знаком его почерк становится все увереннее. Текст письма он запомнил наизусть еще вчера.
Четвертый черновик он уже пишет самостоятельно. Как и прежде, к концу каждой строки буквы получаются крупнее. Но это единственное, о чем мне приходится напоминать ему, пока он не дописывает текст до конца.