Похоже, дух мадам Клеопатры вселился в меня окончательно. «Молчи! Так говорить нельзя!» — одергивала я себя то и дело, но остановиться уже не могла.
— Простите… — пробормотал Ричард Полугир, склоняя голову в драматичном поклоне. — Мне очень жаль…
— Вот и сообщите это не мне, а вашей супруге!
«Ведь она всерьез собирается с вами развестись!» — чуть не добавила я, но вовремя прикусила язык. Только бы он не догадался, что письмо о разводе писала я!
— Возможно, вы действовали неосознанно. Но разве в неосознанном насилии человек виноват не глубже, чем в умышленном? Отмазки «я не желал вреда» здесь уже не работают. Чего бы вы там ни желали, а самого факта, что вы причинили кому-то боль, это уже не изменит! — выпалила я на одном дыхании. Просто не могла не выпалить — учитывая его отношение к ситуации. Но говорила во мне даже не мадам Клеопатра. Слова эти частенько повторяла Наставница, хотя их смысл постоянно ускользал от меня. А настоящее понимание, пожалуй, случилось только теперь.
Особенно серьезно она говорила как раз о том, какой ужас и какое страшное преступление причинять людям боль, даже не подозревая об их страданиях.
— Простите! — повторил Ричард Полугир, склонив голову в очередном покаянии. Неужели мой повышенный тон впервые заставил его задуматься, насколько все серьезно? Но, так или иначе, «седовласый красавчик» испуганно притих и стал похож на ребенка, которого отругала мать.
— И… как же мне быть? — еле выдавил он.
Мне оставалось только вздохнуть. Я была бы страшно рада помочь им обоим. Но как такое возможно, если жена требует развода, а муж разводиться не собирается? В подобных случаях, конечно, следует обращаться не к писателям писем вроде меня, а скорее к адвокату или судье по семейным делам. Может, они и предложат какой-нибудь выход?
Но отмахнуться так запросто от людей, попавших в беду, я уже не могла. И ощущала себя на грани отчаяния. Пускай это прозвучит легкомысленно, но еще немного — и я предложила бы им сыграть в «Камень, ножницы, бумагу», лишь бы хоть как-то решить судьбу их разнесчастного брака.
— Я п-прошу вас… — глухо протянул Ричард Полугир. И поклонился так низко, что едва не уткнулся носом в столешницу.
Я обомлела. Что я натворила? Только что устроила выволочку человеку вдвое старше меня? Не переборщила ли? И не придется ли о том пожалеть?
— Мы с женой уж пережили рука об руку столько всего… и радостей, и бед… — продолжал он, не разгибаясь. — Я страшно сожалею, что причинил ей такую боль. Поэтому… умоляю… Помогите мне убедить ее не разрушать нашу жизнь!
Он и правда казался искренним. А когда поднял голову, веки его были немного краснее, чем прежде.
Пей, да знай меру. Иначе добра не жди…
Даже понимая это, я так отчаянно искал удовольствий, что в итоге все равно перебирал…
Но, как ты сама говоришь, мне уже скоро шестьдесят. И если я действительно напиваюсь так, что способен ранить себя и других, — это, конечно же, первым делом бьет по тебе.
Да, мое капризное тело принадлежит не только мне. Но я всякий раз забываю об этом и снова слетаю с катушек. Сколько ни называй меня идиотом, никаких слов в свое оправдание мне не найти.
В мои годы допиваться до того, чтобы оскорблять любимую жену, — непростительно. Поверь, я дико сожалею о том, что случилось между нами на днях.
Клянусь тебе, больше такого не повторится. Отныне я буду позволять себе разве что одну стопочку для удовольствия — и на этом все (как ни стыдно, совсем завязать не обещаю, ты уж прости).
Как ты не раз замечала, я почти старик. Вот и память уже почти ни к черту. Если не перестану так напиваться, свалюсь где-нибудь на обочине, раскрою себе череп и закончу жизнь, как жалкая бродячая собака…
Но сейчас я действительно осознал, как сильно обидел тебя.
И это дает мне силы надеяться, что ты все-таки отменишь свое решение о разводе.
Я прошу тебя, давай остынем и вернемся друг к другу. К жизни, которую мы с тобой строили тридцать лет и разрушать которую для меня было бы слишком невыносимо.