— Спасибо, очень вкусно!
Кюпи-тян выскользнула из-за стола и убежала на кухню, Оставив в тарелке истерзанный лук, но тут же вернулась, обнимая корзинку с мандаринами.
Наставница любила чистить для меня мандарины. Удаляя при этом не только саму кожуру, но и золотистые волоконца, оплетавшие каждую дольку. Став взрослой, я уже и не вспоминала об этом, пока в моей жизни не появилась Кюпи-тян.
Время, что я проводила с этой малышкой, высвечивало пробелы в моей собственной жизни. Оказавшись на месте Наставницы, я видела то, о чем раньше и не задумывалась.
— Для дочки ты их вон как чистишь! А для меня, значит, можно и так?! — съязвил Мицуро, когда я протянула ему мандарин целиком.
— Ну а как же! — удивилась я. — Разве ты не умеешь? Вот когда ты состаришься и будешь давиться шкурками, я начищу тебе сколько захочешь…
Несмотря на шутливый тон, я была совершенно серьезна.
В том, что Мицуро будет премилым дедушкой, я даже не сомневаюсь.
После обеда, когда в небе Камакуры заплясали крохотные снежинки, я обнаружила в ящике конверт с крупными буквами «Air Mail».
В принципе, ничего удивительного: ближе к третьему февраля ― Дню сожжения писем ― в почтовый ящик «Канцтоваров Цубаки» начинает стекаться почта со всей Японии. В таком количестве, что, если не доставать из него конверты каждый день, те перестанут в него помещаться и разнесут его изнутри.
И все же предчувствие не обмануло меня: письмо оказалось от Сидзуко-сан из Италии.
За то, что она отдала мне через сына Аньоло все письма, полученные ею от Наставницы, я давно поблагодарила ее. Но в конце прошлого года послала ей рождественскую открытку, в которой предложила возобновить переписку — только уже со мной.
Адресат на конверте указывался так: «Госпоже Морикагэ Хатоко, хранительнице „Канцтоваров Цубаки“».
Я уже привыкла к ощущению, что много раз встречалась с Сидзуко-сан через письма, которые писала ей Наставница. Хотя никогда не общалась с ней — нив таза, ни по телефону, — и даже иероглифы, написанные ее рукой, видела сегодня впервые.
Судя по возрасту Аньоло, лет ей должно быть под шестьдесят, прикинула я. Но этот почерк гораздо моложе. Почерк японки, прожившей много лет за границей. Ее каллиграфия дышала свежестью и блистала ослепительной чистотой.
Прежде я уже переписывалась с Кюпи-тян. Но когда мы стали жить вместе, это само собой прекратилось. И появлению новой подруги по переписке я обрадовалась так, что чуть не подпрыгнула от восторга.
Вернувшись за конторку, я тут же вскрыла конверт ножом для писем. И не успела развернуть письмо, как на меня повеяло воздухом Италии.
Buongiorno!
Хатоко-сан, приятно познакомиться! Это Сидзуко.
Как ты знаешь, мы с твоей бабушкой Касико переписывались много лет. Поэтому о тебе я в общих чертах знаю с тех пор, как ты была еще маленькой девочкой, и всю твою жизнь думаю о тебе как о своей дальней родственнице.
Значит, ты вышла замуж? Мои поздравления!
Уверена, твоя бабушка на небесах очень радуется за тебя. Ведь ты была главной героиней всех ее писем. Мне было очень приятно узнать, что письма эти помогли тебе восстановить утерянную связь с Касико. Но если ты и вправду задумываешься, не следует ли вернуть эти письма мне, — поверь, необходимости в этом нет.
Конечно, для меня они тоже бесценный кладезь воспоминаний о моей жизни. Поэтому прежде, чем отдавать их сыну, я сняла с них копии. Спасибо, что беспокоишься об этом, но «оригиналы» (?) все же лучше хранить в «Канцтоварах Цубаки». Уверена, Касико желает того же.
Все годы нашей переписки я жила в Милане, но потом мой муж вышел на пенсию, и мы переехали в горы, в маленькую деревушку на севере Италии. Наши сын с дочерью давно упорхнули из гнезда, и живем здесь тихонько на пару смоим благоверным. Но дочка вот-вот родит, так что бабулины хлопоты у меня еще впереди!
Сколько тайных радостей и печалей я доверила Касико в этих письмах! Включая и те, о которых не могла рассказать ни мужу, ни родной матери. Не могу найти слов, чтобы выразить ей всю мою благодарность.
Уже получив ее последнее письмо, я каждый день проверяла почту, молясь о там, чтобы от нее пришло очередное. Но больше ничего не приходило. То послание, как она и писала, и правда было последним.
Горе, охватившее меня тогда, я до сих пор не могу вспоминать без слез. Касико была люим лучшим другом.