Я начал искать единомышленников, и мы наконец основали студенческую рабочую группу по Гермафродиту, названную «Герми». С тех пор эта тема меня не отпускала, даже если я временами занимался совсем другим. Моя первая выставка в Помпеях, которую я курировал совместно с итальянским археологом Марией Луизой Катони, была посвящена «Искусству и чувственности в домах Помпей». Моя часть каталога выставки посвящена гермафродитам и кентаврам. Нашей студенческой рабочей группе я тогда написал по электронной почте: «Герми идет маршем через институты!»
Большинство людей из той группы сегодня работают в других областях, с некоторыми я почти не поддерживаю контакта. Но я буду вечно благодарен им всем за опыт, который дал мне больше, чем множество семинаров и лекций, стоявших в расписании.
Душой группы был Маттиас Мергль. Когда я познакомился с ним, я был на первом семестре, а он — на тринадцатом. Когда я получал докторскую степень, он все еще продолжал обучение. Маттиас был родом из деревни в Верхней Франконии, выучился на медбрата, но потом занялся классической археологией, потому что хотел «понять, как все это на самом деле связано». Кроме того, он изучал доисторическую и раннюю историю, гендерные вопросы и скандинавистику (все в качестве основных предметов!), учил древнегреческий, норвежский и исландский и работал в библиотеке. Сейчас он снова работает в сфере здравоохранения, на полставки, чтобы посвящать остальное время своим исследованиям. По моему мнению, он, несмотря на это, или именно поэтому, является в большей степени «ученым», чем многие профессора при должности и звании, которые прилежно публикуют одну статью за другой, но по сути потеряли страсть к науке.
Иногда я в шутку говорю, что учился у Маттиаса Мергля, но в этом есть доля правды. Мы часами сидели в кафе или у него дома на Ораниенштрассе и обсуждали гендерные исследования или французских постструктуралистов. Благодаря ему я познакомился с людьми с совершенно другими интересами: его другом Вольфгангом Мюллером, например, который в 1980-е гг. участвовал в панк-группе Die tödliche Doris и свои арт-проекты посвящал эльфам. Или Натали Нагель, которая изучала литературоведение и размышляла о таких вещах, как гендерное насилие в романах Адальберта Штифтера (сегодня она профессор немецкой литературы в Принстонском университете). По вечерам мы часто встречались в баре на «Коттбуссер Тор». На крыше панельного дома 1970-х гг. светилась огромными буквами реклама Möbel Olfe («Мебель Ольфе»), хотя самого мебельного магазина уже не существовало. Бар просто позаимствовал это название. Город все-таки не был продолжением деревни в ином обличье.
В эти вечера я сталкивался с подходами, представлявшими то, чем я занимался на семинаре по археологии, в совершенно ином свете. Возможно, такое заявление покажется преувеличением, но не стоит недооценивать рутину в научной работе. Прежде всего, в науках, изучающих прошлое (то есть в археологии, древнегреческом и латыни и античной истории), тогда господствовала тенденция к самоизоляции. Антиковедческие дисциплины чрезвычайно страдали и страдают от утраты своего статуса, связанного с упадком буржуазно-гуманистического идеала образования. Прошли времена, когда латынь учили раньше английского и французского и когда классическое искусство считалось неприкосновенным идеалом. Ученые, занимающиеся классической Античностью, уже давно не получают того общественного признания и медийного внимания, которое в XIX и в начале XX в. было само собой разумеющимся. Вместо того чтобы ответить на этот переворот творчески и наступательно, многие замкнулись в собственном мире. Так, классическая археология, некогда задававшая тон в инновациях любого рода, сегодня плетется в хвосте других гуманитарных наук.