— Давай через считалочку выберешь, кого возьмёшь с собой, — предлагает он Арине, которая сердито оглядывается на него. — Эники, беники, ели вареники…
— Отстань, — фыркает Арина, поддаётся к нему, отнимает своего медведя и возвращает его в аккуратный, безупречный ряд.
Я отдаю ей зайца.
Несколько секунд она молчит, сосредоточенно думая, а потом снова смотрит на меня. И я вижу в её глазах уже не детскую озадаченность. Вижу тёмную, взрослую тоску. И вину.
Сердце моё сжимается.
— Милая, что случилось? — шепчу я.
Арина шмыгает, сглатывает. Я вижу, как у неё дрожит подбородок, и понимаю — она может заплакать в любой момент. Протягиваю к дочери руку, касаюсь её маленького плечика сквозь мягкую ткань пижамы.
— Ну что ты… Хочешь, я поговорю с папой, чтобы он взял дополнительный чемодан для твоих игрушек? Для всех. Меня он послушает.
Арина снова шмыгает и тяжело вздыхает, её плечики опускаются.
— Это не из-за игрушек.
— А из-за чего? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё обрывается, предчувствуя удар.
— Из-за бабушки, — мрачно, глядя в потолок, произносит Павлик. Он закидывает руки за голову и делает вид, что ему скучно, но я вижу, как напряжена его шея. — Она нас в субботу предателями назвала.
Арина наконец не выдерживает. По её щеке скатывается первая круглая, блестящая слеза. Она смотрит на меня, и в её взгляде — такая мука, такое недоумение, что мне хочется закричать.
— Мам, а мы… мы правда предатели? — выдыхает она. — Мы тебя бросаем?
11
Слова Павлика оставляют в моих ушах звон.
«Она нас в субботу предателями назвала».
И сначала — тишина. Абсолютная, оглушающая. Я слышу, как в ушах шумит кровь.
Затем из самой глубины, из того темного уголка души, где копилось годами, поднимается волна. Сначала это просто жар за грудиной, потом — стремительный, огненный потоп, который смывает все: усталость, боль, и мое материнское спокойствие.
Гнев. Чистый, беспощадный, опьяняющий гнев.
Я резко вскакиваю на ноги. Движение такое порывистое, что голова кружится на секунду. Пылинки в закатных лучах взметаются вихрем.
— Мам? — тихо, испуганно говорит Арина.
Я стою, сжав кулаки, дышу прерывисто, как загнанный зверь. Смотрю на моих детей. На Павлика — его поза еще показно-небрежная, но взгляд пристальный, настороженный.
На Арину — ее большие глаза полны страха, губы подрагивают.
И в этих глазах, в этом ожидании взрыва, я вижу саму себя. Маленькую девочку, которая жмется у двери после ухода отца и ждет, когда мама начнет кричать, обвинять, называть предательницей за то, что та захотела провести выходные с папой.
Я помню это ощущение в груди — смесь ужаса, вины и полного непонимания, за что же тебя так ненавидят за простую детскую любовь.
Я прижимаю ледяные, дрожащие ладони к горящим щекам, закрываю глаза. Перед веками пляшут красные круги. Я
делаю глубокий, медленный вдох. Выдыхаю. Еще раз. Воздух выходит со свистом.
Я не позволю. Я не позволю ей сломать их детство, как когда-то сломала мое.
Я не позволю им чувствовать себя виноватыми за то, что они любят своего отца.
Я не моя мать. Я не стану винить моих детей за любовь к папе.
— Мам? — снова шепчет Арина, и в ее голосе — мольба.
Я медленно, очень медленно опускаюсь обратно на мягкий ковер. Ворс приятно колется сквозь тонкую ткань джинс. Я смотрю на дочь, потом перевожу взгляд на сына. Углы моих губ с невероятным усилием ползут вверх в слабую, но искреннюю улыбку.
Выдыхаю. И говорю тихо, но так четко, чтобы каждое слово отпечаталось в их сердцах:
— Я не считаю вас предателями. И меня нельзя бросить, потому что я не вещь, а человек.
Арина хмурится, пытаясь осмыслить. Павлик рывком садится, опирается локтями на колени, чтобы лучше видеть мое лицо. Его взгляд теперь взрослый, серьезный.
— Я знаю, что вы сильно любите отца, — продолжаю я, делая паузу, чтобы они услышали каждую букву. — И он… он для вас хороший папа. Он также был хорошим мужем, и в последний год перед нашим разводом он продолжал стараться быть хорошим мужем для меня. И я… на него, конечно, злюсь, ревную, но это лично мои обиды. Это моя личная боль. Но вместе с этим я не отрицаю того, что он хороший папа и он обещал мне, что будет хорошим бывшим мужем.
Я вижу, как напряжение понемногу спадает с их маленьких плеч.
— И я знаю, что вам очень интересно, каково это — жить в Англии, — я слабо улыбаюсь, и это уже почти не больно. — Потому что мне в вашем возрасте тоже было бы интересно. И если бы меня папа позвал поехать с ним в Лондон, то я бы очень хотела поехать. Пожить с ним в другой стране.