— Папа?
Слышу сонный голосок за спиной. Оборачиваюсь. Моя дочка, Аришка, проскальзывает на кухню. С тихим щелчком, закрывает за собой дверь. Замирает, прислушиваясь к тишине. Она тоже не хочет никого будить.
На цыпочках подходит ко мне и поднимает на меня своё сонное, но уже улыбчивое личико. Глаза, точь-в-точь Полинины, смотрят на меня с безграничным доверием.
— Маме тоже свари кофе, — шепчет она.
Затем трёт кулачком глаза, зевает во весь свой маленький рот и улыбается ещё шире.
— Сваришь, да?
Полина тоже любит пить по утрам кофе.
Да, Поля… Полина обожала мой кофе. Всегда говорила, что ни в одной, даже самой пафосной кофейне, ей никогда не могли сварить «тот самый» кофе, который приятно горчит на языке и с той крепостью, от которой с утра хочется покорять весь мир.
А Настя… Настя крепкий кофе не любит. По утрам она чаще пьёт чай. С молоком.
Нет, она не обязана любить кофе. Я никогда не требовал этого. Но сейчас, глядя на медную турку, во мне вспыхивает острая, режущая тоска по тем утрам. По тем утрам, когда я варил кофе на две чашки. Нас двое. На всю жизнь.
Но оказалось, что не на всю жизнь. Оказалось, что я могу устать от любимой жены.
Оказалось, что ее объятия перестали согревать
— Ты сваришь кофе, а я его отнесу маме, — деловито заявляет Аришка и подтягивается. — С печеньками.
Она приоткрывает ящик у холодильника, где мы храним сладости, и начинает рыться в пачках печенья. Вытаскивает несколько, хмурится, выбирая.
Не знает какое печенье выбрать. С шоколадной крошкой? С овсяными хлопьями? Или с вкраплениями разноцветных драже?
Смотрю на неё, и что-то сжимается у меня внутри, в самой глубине, там, где, казалось, уже ничего не осталось, кроме лёгкой, привычной пустоты.
Мои дети скучали по Полине.
Не просто по маме, а по той, особенной атмосфере, что она приносила с собой. И с её приездом в этот унылый, серый, чужой дом, Полина привезла с собой ту самую, материнскую, безусловную любовь, которая смогла согреть эти холодные лондонские стены за ночь. Я с Настей за несколько месяцев не смогли, а Полина — да.
И я чувствую это всем телом, всей кожей — её присутствие в этом доме. Она не просто в гостевой комнате. Она везде. В воздухе, который теперь пахнет иначе.
Вернулась не просто женщина. Вернулась Мама. И этот дом, наш новый дом с Настей, вдруг снова стал её домом. Пусть и на неделю.
— Папа! — строго говорит Аришка, схватив в итоге пачку печенья с шоколадной крошкой, и поднимает на меня сердитый, нетерпеливый взгляд. — Вари кофе. Мама проснётся, а у нас ничего не готово.
Я медленно киваю. Поворачиваюсь к плите, включаю конфорку. Синее пламя с тихим шипением вырывается навстречу медному дну турки.
Да. Надо варить кофе. Для Полины.
21
Я сплю. В нем нет ни Арсения, ни Насти, ни Лондона — только тишина и забвение. Но что-то нарушает эту хрупкую идиллию.
Сначала скрип двери, едва слышный, а потом — ледяной порыв воздуха под одеялом.
— Холодно, пипец, — сиплым, спросонок голосом бормочет Павлик и ныряет ко мне под одеяло, как неуклюжий олененок.
Он тяжело вздыхает, зевает во весь рот, и я чувствую, как его холодный нос утыкается и зарывается в мои волосы, ища тепла.
Через секунду его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным — он снова проваливается в дремоту, тихо посапывая.
Я приоткрываю один глаз. В комнате серо. Не просто утренней серостью, а промозглой, пронизывающей.
Тусклый свет едва пробивается сквозь плотные портьеры, выхватывая очертания комода, тумбочки, висящей на стуле одежды. И правда, очень холодно. Не спасает даже теплая, фланелевая пижама и, казалось бы, непробиваемо толстое шерстяное одеяло.
Я инстинктивно обнимаю сына, прижимаю его к себе, чувствуя под пижамой колючую ткань его свитера.
— Ты же уже взрослый, — шепчу я, уткнувшись губами в его макушку.
Пахнет сном и мылом.
— Сейчас маленький, — сквозь сон, не открывая глаз, отвечает Павлик и вжимается в меня еще сильнее. — И в такую холодрыгу я маменькин сынок.
Он шмыгает носом и тоже приоткрывает один глаз, влажный и сонный:
— Я сегодня спал в свитере и в теплых носках. Беспредел.
— Вот и пришёл к мамочке согреться, — тихо смеюсь я, и смех выходит сдавленным, горловым. Я натягиваю одеяло, накрывая его плечи, строя из нас маленький, теплый кокон.
— Арина вообще всю ночь с тобой спала, — хмыкает Павлик и закрывает глаза, будто это обвинение требует огромных душевных сил. — Она меня долго упрашивала, чтобы я не мешал. Вот я ей не мешал.