В моей груди тут же вспыхивает искра ревности. С таким же удовольствием она когда-то ела только мои блинчики!
Значит, Настя за эти месяцы не просто играла в Золушку — она реально научилась готовить. И преуспела. Я с силой сжимаю вилку.
— Да тут с такого холода весь и опухнешь, — тяжело вздыхает напротив Елена Ивановна.
— Да, здесь есть явные проблемы с отоплением, — спокойно, деловито вступает Арсений.
Он приглаживает рукой идеально уложенные волосы. На меня он не смотрит. Не смотрел вообще в это утро.
Только кивок на мое «доброе утро» и всё. Но я-то знаю. Знаю, что тот утренний кофе, что согрел мне душу, был сварен его рукой. Специально для меня.
— Мы уже несколько раз вызывали мастера. Он что-то подкручивает, стучит, но толку мало. Это проблема всего района, — недовольно цыкает Арсений.
— И что теперь, в такой холодрыге детям жить? — Елена Ивановна бросает на меня быстрый, но очень выразительный взгляд.
Это сигнал. Знак, что я должна немедленно вступить в бой, возмутиться, закричать, что не позволю своим детям мерзнуть и болеть.
Меня опережает Арсений.
— Я сейчас занят вопросом поиска нового дома.
Новый дом. Большой, теплый. Для них. Для нее. Для их будущих детей. План, выстроенный четко и неумолимо: жить-поживать и добра наживать.
На чужбине. Вдали от меня.
— Несколько вариантов уже мне очень понравились, — подхватывает Настя, очаровательно щебеча. — Надо бы с вами тоже поездить и оценить некоторые варианты.
Она адресует улыбку Елене Ивановне, но та в ответ медленно и с явной угрозой пережевывает кусок оладушка.
Я молчу. Боюсь, что из груди вырвется не слово, а оглушительный, дикий крик.
— А один дом похож на настоящий замок! — восторженно вставляет Аришка, смотря на меня сияющими глазами.
По моему телу пробегает дрожь, холодная и липкая. Чтобы скрыть панику, я отламываю кусочек оладушка и отправляю его в рот. Он будто ватный, безвкусный.
— Ясно, — тихо бурчу я, едва разжимая губы.
— А другой сдают рядом с друзьями Павлика, — поясняет Настя, переводя взгляд на моего сына.
Тот в ответ залпом выпивает свой стакан воды, глядя в окно на унылый дождь.
— Так, ну хватит! — не выдерживает моя бывшая свекровь.
Она с силой отставляет тарелку, и фарфор громко стучит о дерево стола. Затем она с размаху хлопает ладонью по столешнице. Серебряные ножи и вилки вздрагивают и звякают. Тарелки подпрыгивают. От этого внезапного выпада агрессии замирают все.
Арсений тут же напрягается, его брови сдвигаются.
— Мама, что такое?
— Что такое? — на повышенных, визгливых тонах переспрашивает Елена Ивановна и поворачивает ко мне разгневанное, багровеющее лицо. — А ты почему молчишь?!
24
— Хватит! — Елена Ивановна с силой бросает на стол салфетку. Ее лицо, обычно безупречно-спокойное, искажается гримасой ярости. — Я сказала, хватит! Мне здесь не нравится! Совсем!
Яркие оладьи на тарелках кажутся бутафорскими, ненастоящими.
Все же сдали нервы у моей бывшей свекрови.
Она вскакивает, ее стул с громким скрежетом отъезжает назад, царапая лакированный паркет.
— Шесть месяцев! Всего шесть месяцев я была готова отпустить тебя, Арсений! На перезагрузку, на то, чтобы ты отвлекся! Но не навсегда! Я не смогу здесь жить! Я не хочу переезжать из России, бросать все! Я не хочу дышать этим промозглым воздухом и смотреть на это вечное серое небо!
Она тяжело дышит, ее грудь высоко вздымается под стеганым халатом. Ее пальцы, с безупречным маникюром, впиваются в спинку стула, костяшки белеют.
— И все это… все это задумала она! — Елена Ивановна пронзительным взглядом, полным ненависти, впивается в Настю. — Эта коварная, хитрая девчонка! Она решила оторвать тебя от семьи, от матери, от твоих корней! Чтобы ты принадлежал только ей!
Настя, сидевшая напротив меня, вся съеживается.
Она вздрагивает, как от удара током, ее большие голубые глаза наполняются мгновенными, обильными слезами.
Она испуганно всхлипывает, закрывает лицо ладонями. Я вижу, как мелко-мелко дрожат ее плечи, вижу, как по ее пальцам стекают настоящие, соленые капли.
Но что-то внутри меня, какой-то холодный, беспристрастный внутренний наблюдатель, остается непоколебим. Этим слезам я не верю. В них слишком много театральности, слишком точного попадания в образ несчастной жертвы.
— Замолчи, мама! Немедленно!