— Домой? — обескураженно переспрашивает Арсений.
Павлик твердо, почти сердито, кивает, но на отца не смотрит.
— Да, — он отодвигает свою тарелку с почти нетронутыми оладьями. — С мамой. Домой.
Елена Ивановна тайком улыбается.
25
— Что же, — тихо, почти беззвучно, говорит Арсений, — Теперь я побуду в твоей шкуре.
Мы сидим в малой гостиной перед горящим камином. Он не греет, этот огонь, лишь рисует зловещие, пляшущие тени на стенах и на лице Арсения.
Всполохи пламени ясно выхватывают высокие скулы, упрямый подбородок, плотно сжатые губы.
Он не смотрит на меня, его взгляд прикован к огню, будто ищет в нем ответа.
Я кутаюсь поглубже в тёплый, клетчатый плед, но дрожь идет изнутри, от самого сердца.
Вчерашний завтрак закончился слезами Аришки и новыми криками моей бывшей свекрови. Затем моя доченька пришла ко мне в комнату. Горько поплакала у меня на плече, всхлипывая о том, как ей жалко папу, как она будет скучать, но… тоже решила вернуться домой.
И по всей логике, я должна сейчас ликовать. Дети едут со мной. Возвращаются в наш дом, в Россию. Я выиграла эту тихую, изматывающую войну без единого выстрела.
Но в груди у меня нет ликования. Нет победы. Там, за ребрами, растеклась темная, бесконечная печаль. Она заполняет меня всю. Каждую клеточку.
Вместе с моими детьми из Лондона, от Арсения, улетит и последняя моя частичка.
Та, что тайно надеялась, цеплялась, верила в чудо. Наверное, именно это и будет той самой окончательной точкой в наших отношениях.
Не развод, не его новая женщина. Мои дети сознательно оставляют его с Настей. Будто приняли свое поражение в борьбе за отца и согласились с тем, что папе стоит строить свою новую, отдельную жизнь. Без прошлого. Без нас.
Да, именно поэтому мне так невыносимо грустно. Даже мои дети отказались от борьбы. Они отпускают его. И если они готовы его отпустить, то и мне… пора. Пора наконец захлопнуть дверь в прошлое.
— Ты, наверное, рада тому, что улетишь из этого противного и холодного Лондона вместе с Аришкой и Павликом? — вздыхает Арсений, не поворачивая головы.
Если Арсений сейчас в моей шкуре, то теперь и я… тоже ненадолго примерю его. Теперь моя очередь успокаивать, говорить пустые слова: «ты все еще их отец», «они будут звонить», «приедут на каникулы».
Но я-то знаю, какое это слабое утешение. Я это пережила. Я знаю, каково это — остаться без громких и упрямых детей.
— Нет, — качаю головой, и голос мой звучит хрипло. Я замолкаю, снова на несколько секунд, и криво улыбаюсь Арсения в полумраке. — Мне грустно.
Я замечаю, как вздрагивают крылья его носа. Он медленно разворачивается в мою сторону. Тени и блики от огня в камине превратили его лицо в зловещую маску отчаяния и боли. Я даже на секунду пугаюсь его чёрного, тяжёлого взгляда.
— Почему ты такая? — глухо спрашивает он.
Я хмурюсь, не понимая его вопроса.
— Какая «такая»? — слабо улыбаюсь я.
Арсений хмурится, его брови сходятся к переносице. Он тихо поясняет:
— Знаешь, Поля… мне бы тоже было бы намного легче и проще, если бы ты злорадствовала. Если бы ты кричала, когда я увозил наших детей. Если бы ты проклинала меня, если бы ты кидалась на меня с кулаками и устраивала громкие, некрасивые истерики… Мне было бы проще.
Он усмехается. Горько, беззвучно.
— И сейчас мне было бы легче, если бы ты позлорадствовала. Если бы ты… — он издает короткий, бессильный смешок, — если бы ты сейчас сказала, что теперь я не увижу детей. Что ты увозишь их навсегда и надолго, что теперь они точно меня забудут. Да, — он кивает, не спуская с меня горящего взгляда, — мне было бы намного легче от этих угроз. Я бы мог злиться на тебя. Ненавидеть. Ответить тоже агрессией, а так…
У меня к глазам подступают горячие слезы. Я тяжело сглатываю ком боли, что распирает грудь.
— Ты не вступаешь в грязную борьбу за наших детей, — он скалится в обречённой улыбке, и в ней столько муки, что мне хочется вскрикнуть. — Ты их просто любишь. Ты их… по любви отпустила. Теперь по любви… увезешь.
Я сжимаю бархатные подлокотники кресла так крепко, что у меня начинают ныть суставы. От камина на меня доходит волна жара.
— Но я… — хрипло, почти шепотом, спрашивает Арсений, и его голос внезапно срывается. Он подается в мою сторону, и я вижу, как в уголках его глаз, на ресницах, вспыхивают слезы. — Я так смогу?
Передо мной не бывший муж, а отец, который теряет своих детей. И который не знает, как с этим жить. И мне вместе с ним больно.
Я с усилием воли отрываю одну ладонь от подлокотника. Рука дрожит. Я протягиваю ее к его лицу и прижимаю к его щеке. Кожа горячая, обжигающая, будто он и правда в лихорадке. Он замирает, не отстраняясь.