Я слабо улыбаюсь, чувствуя, как по моим щекам ручьем текут тихие, горькие слезы.
— А у тебя нет выбора, — шепчу я. — Тебе придется. Если ты не хочешь их потерять окончательно.
Моя ладонь на его щеке — это прикосновение к призраку нашего прошлого.
Это мое окончательное прощание с нашим прошлым.
В тишине комнаты, под треск огня, мы сидим и оба понимаем, что мы больше не муж и жена.
— И как мне быть, Поля? — сдавленно спрашивает Арсений. — Я сейчас хочу лишь кричать, всем угрожать, что никто никуда не полетит и к чертовой матери всех запер бы…
Я смеюсь, смахиваю слезы и отвечаю:
— Для начала ты должен вместе с Аришкой собрать ее чемоданы. Не я, не твоя мама, не Настя, а ты…
Арсений хрипло с надрывом выдыхает и накрывает лицо рукой:
— Я не смогу.
— А нет выбора, — я шмыгаю и прижимаю пальцы к мокрым от слез глазам в попытке успокоиться. — Готовься, будет много слез, но отпустить надо. С любовью, Арс.
26
Я стою в стороне и наблюдаю. Это всё, что мне остаётся. Наблюдать и ждать.
Воздух в зале вылета аэропорта Хитроу пронизан запахами моющих средств, чужими духами и едва уловимым запахом топлива.
Где-то надрывно гудит тележка с багажом, эхом разносятся объявления на английском языке.
Аришка горько плачет, уткнувшись лицом в грудь Арсения. Её маленькое тело сотрясают такие глубокие, раздирающие всхлипы, что кажется, оно вот-вот разорвётся.
Её розовый чемоданчик, такой яркий и наивный, брошен на пол. Яркое и насмешливое пятно среди унылой серости.
Широкие ладони Арсения с нежностью поглаживают по спине Аришку.
— Тише, солнышко, тише, — его голос — бархатный, глубокий шёпот. Он целует её в макушку, в мокрые от слёз виски, в заплаканные щёки. — Я буду звонить каждый день. Обязательно. И мы даже уроки будем вместе делать.
— Правда? — запрокидывает заплаканное лицо.
— Буде тебе еще и перед сном звонить, чтобы сказку рассказать. И ты мне звони. Хоть каждую минуту.
В нескольких шагах от них, у ряда холодных металлических сидений, стоит Полина. Она отвернулась, будто разглядывает расписание рейсов, но я вижу, как её плечи слегка вздрагивают, и как она быстрым, вкрадчивым движением смахивает с щеки предательскую слезу.
Она не рыдает, не привлекает внимания. Её горе — тихое, достойное, и от этого — ещё более невыносимое.
Павлик стоит ко всем спиной, его поза — сплошной протест. Руки глубоко засунуты в карманы чёрной куртки, плечи напряжены. Он зло и мрачно смотрит в стену, но я вижу, как он глотает воздух, как сжимаются его челюсти.
Он борется. Борется со слезами.
А мне… мне не грустно. Во мне бурлит ярость и ревность. Но я — актриса. Я должна сыграть свою роль до конца.
Я отвожу взгляд, делаю вид, что смахиваю непослушную прядь волос, и в это же мгновение с силой тру указательным пальцем под нижним веком. Кожа мгновенно краснеет, появляется влажное, неприятное жжение. Я тихо, прерывисто вздыхаю, заставляя голос дрожать. Надо, чтобы Арсений видел — мне тоже больно. Я — часть этой семьи. Я — страдаю.
Но внутри я кричу. Кричу от бессилия.
Она переиграла меня. Полина. Эта серая, неприметная женщина, которую я считала проигравшей лохушкой.
Я надеялась стать для Аришки и Павлика новой мамой. Не ругающей, не уставшей, не обиженной жизнью. Весёлой подружкой, от которой нет секретов, которая всегда поймёт и все разрешит. Я дарила им парки развлечений, игрушки, пиццу и суши вместо её домашних фрикаделек.
А она… она просто признала. Признала перед ними свою любовь к Арсению. Признала свою слабость и тоску. Признала их право любить отца. Она не стала винить их в предательстве, не стала настраивать против него, как это сделала бы её собственная мать. Она не испугалась своих чувств и не стала их прятать. Она поступила правильно. Мудро. По-взрослому.
И против такой женщины, против этой тихой, всепоглощающей, прощающей любви — у меня нет оружия. Никакого.
— Уверена, что вы вернётесь в Россию сами, — раздаётся рядом со мной насмешливый голос. — Уже через пару месяцев.
Я оборачиваюсь. Елена Ивановна медленно, с театральным изяществом, вытирает кончики тонких, сухих пальцев влажной салфеткой. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользит по моему лицу, и в уголках её губ играет ядовитая усмешка.
Она торжествует. Она знает, что её план сработал.
Я сжимаю зубы так, что сводит скулы. Воздух с силой вырывается из моих ноздрей.