Она кусает свои пухлые, накрашенные блеском губы и вновь отводит взгляд.
— Извини, я говорю глупости, — она отворачивается, когда я тяну к ней руку, и торопливо, почти бесшумно, уходит, закрывая дверь моего кабинета с тихим, но осуждающим щелчком.
Я на секунду закрываю глаза и выдыхаю. Настя на меня обиделась. И, может быть, у неё действительно есть причина для ревности, но разве могу я отменить уроки с Аришкой?
На планшете раздаётся милая, тихая мелодия — колыбельная, которую Арина сама себе выбрала на звонок.
Экран вспыхивает, и на нём — её фотография. Она в венке из одуванчиков, улыбается во весь рот.
Я нажимаю на зелёную иконку. Принятие звонка.
И я вижу её. Она сидит за знакомым кухонным столом, в нашем — Полинином — доме. Кончик карандаша задумчиво постукивает по её виску. Она шмыгает носом и перелистывает страницу учебника.
Поднимает на камеру взгляд. Глаза, точь-в-точь Полинины, — серьёзные, чуть уставшие.
— Начнём с математики, — говорит она без предисловий.
— Хорошо, — я улыбаюсь, широко и неестественно. Подхватываю синюю ручку. — Начнём с математики.
— Со второго упражнения, — поясняет Аришка, и её взгляд снова прикован к учебнику.
Она жуёт губу, вновь чешет карандашом висок и тяжело, по-взрослому, вздыхает.
За её спиной слышу лёгкие шаги, голос моей мамы. И затем в кадре появляется сама она.
Наклоняется к камере, и на её губах — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она ставит рядом с Ариной тарелку с нарезанными яблоками и апельсинами.
— Привет, сыночек, — тихо говорит она.
Я в приветствии киваю, машинально подхватываю кружку и делаю глоток какао. Оно уже остыло, сладковатая гуща неприятно липнет к нёбу.
Мама исчезает из кадра, и я спрашиваю:
— Сегодня бабушка у вас?
Арина что-то сосредоточенно выводит в тетради, не глядя на меня.
— Да. Бабуля сегодня присматривает за нами. А у мамы… сегодня свидание, — задумчиво поясняет она. — С каким-то дядей Русланом. — Она хмурится, откладывает карандаш. — Говорит, что это деловая встреча, — поднимает на меня взгляд и по-детски пожимает плечами, — но мама каблуки надела. Значит, свидание.
28
Зеваю, с силой потягиваюсь, чувствуя, как ноют мышцы спины. Собираю волосы в небрежный, низкий пучок, из которого тут же выскальзывают тонкие прядки и лезут в лицо. Поправляю на груди мягкую, поношенную футболку — в ней очень удобно.
Как раз для беседы с Арсением.
Подхватываю кружку с остывшим кофе и подхожу к столу.
На столе — раскрытый ноутбук, а рядом, в лучах утреннего солнца, лежит моя записная книжка в клеточку.
На ее страницах, выведенные моим нервным почерком, — основные моменты вчерашнего родительского собрания.
Лично для Арсения. Кое-какие вопросики мне придется с ним сегодня обсудить. Например, очередную драку Павлика.
Я подозреваю, что наш сын начал устраивать драки с одной-единственной целью — чтобы мы с Арсением почаще созванивались и почаще лично обсуждали, каким непослушным он стал.
Детские манипуляции полезли.
У Аришки тоже нарисовались проблемы в классе. Она достает учительницу английского языка и не дает ей нормально вести урок. Наша дочь слишком упряма для своих лет и, проведя несколько месяцев в Лондоне, теперь постоянно поправляет преподавателя, и даже сама рвется учить своих одноклассников. Доводит бедную женщину до слез.
Отодвигаю стул с громким скрипом и опускаюсь на него. В эту же секунду экран ноутбука вспыхивает.
Арсений, как всегда, пунктуален. Договорились созвониться в одиннадцать, и он звонит ровно в одиннадцать.
Сердце в груди отбивает один сильный, глухой удар, но затем возвращает свой ровный, привычный ритм.
К звонкам Арсения я стала относиться намного спокойнее, чем в первые недели после их отъезда. Почти не волнуюсь. Почти.
Пальцы сами находят кнопку, и я принимаю звонок. На экране появляется его лицо. Он одет в белую рубашку, на шее затянут строгий серый галстук. За его плечами — панорамные окна его лондонского офиса и привычное пасмурное, тяжелое небо.
— Привет, — он улыбается, но улыбка кажется деловой, отстраненной.
Я в ответ просто киваю. Делаю глоток кофе и разочарованно вздыхаю. У меня никак не получается сварить тот самый кофе, который всегда согревал меня в прошлом, когда я была замужем за Арсением.
В моей кружке — просто горькая коричневая вода, без души, без его волшебства. Я уже почти смирилась и всерьез подумываю перейти на крепкий чай.
— Ну что, обрадуешь меня? — Арсений улыбается шире, в его глазах мелькает знакомая искорка. — Скажешь, что на родительском собрании наших деток хвалили и нами, как родителями, восхищались? Каких мы прекрасных детей воспитали, всем на зависть?