Нет, конечно, он не станет отцом для Аришки и Павлика, но может стать близким человеком, которому они смогут доверить те секреты, которые скроют от меня. И от Полины. Они будут близки.
Я ведь должен радоваться. Должен.
При разводе я же сам этого желал — чтобы Полина встретила хорошего, доброго и заботливого человека, с которым ей будет уютно и спокойно.
Но я не чувствую радости. Я зол. До чёртиков зол.
— Так, мальчики.
По коридору от лестницы неторопливо идёт Полина. Она двумя ладонями приглаживает волосы, и этот знакомый до боли жест заставляет моё сердце забиться быстрее.
— Хватит играть в гляделки.
Я перевожу на неё напряжённый взгляд, и на несколько секунд в моей груди вспыхивают забытые огоньки нежности из прошлого.
Она сейчас одета в тёплые домашние штаны и обычную белую футболку с ярким, дурацким принтом — две вишенки.
На ногах — пушистые розовые тапочки. Она сейчас такая домашняя, такая тёплая, такая родная, что мне неожиданно, до боли, хочется её обнять. Прижать к себе и почувствовать под ладонью тёплый, живой изгиб её спины.
Я медленно моргаю, прогоняя наваждение, и сам пугаюсь силы этого желания. Снова медленно выдыхаю.
— Я, как хозяйка этого дома, — Полина с каждым шагом всё ближе к нам, она не спускает с меня строгого взгляда, — даю разрешение, чтобы Руслан зашёл в комнату Павла и отремонтировал его шкаф.
Она останавливается прямо передо мной, поднимает голову. Смотрит прямо и открыто. Её глаза, такие знакомые, но такие чужие.
— Шкаф в любом случае нужно отремонтировать. Да, возможно, Паша будет психовать, но в следующий раз подумает, прежде чем пинать ни в чём не повинные дверцы.
— Я могу отремонтировать шкаф, — говорю я, прежде чем обдумываю свои слова.
Руслан в ответ лишь скептически вскидывает бровь. А Полина сердито скрещивает руки на груди и тихо спрашивает:
— Арсений, что с тобой?
Затем по коридору громко топая ногами, выбегает Аришка. Она подбегает ко мне, хватает меня двумя руками за ладонь и тянет за собой, счастливо тараторя:
— Папа, идём, ты мне обещал сварить какао! Я хочу какао! Обещания надо выполнять!
Я оглядываюсь. Полина тоже оглядывается.
Наши взгляды снова пересекаются, и она едва заметно прищуривается.
— Кстати, ты с Настей вернулся? — спрашивает она.
Без тени боли, ревности, обиды.
— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как камень ложится в душу. — Она сейчас с Лиззи в отпуске…
— С Лиззи? — недоумевает Поля.
Говорю глухо, почти шёпотом, признаваясь в чём-то постыдном:
— С нашей суррогатной матерью. — Вижу, как её глаза расширяются от удивления. — Психолог посоветовал Насте и Лиззи вместе отдохнуть, чтобы… — я хмурюсь, подбирая слова, которые звучат как оправдание, — чтобы уже и на ранних сроках была связь между Настей и… ребёнком.
Да. Не так я хотел рассказать ей, что снова стану отцом.
32
— Кажется, Аришка ко мне отнеслась спокойно, — говорит Руслан и открывает дверцу шкафа, аккуратно придерживая её, чтобы она не упала на пол.
Я сижу на краю кровати Павлика, в его комнате, где царит знакомый творческий хаос.
На полу — ворох футболок и джинсов, на столе — груда учебников, альбомы с набросками монстров, пустые чашки. Воздух пахнет подростковым едким потом и яблочным огрызком, забытым на подоконнике.
Надо сегодня заставить Павла убраться в комнате. Психун мелкий.
Киваю и тихо отзываюсь:
— Да, Аришка отнеслась к тебе спокойно. — Пожимаю плечами. — Может быть, дело в том, что её отвлёк Арсений?
Мыслями возвращаюсь к словам о суррогатной матери, внимательно прислушиваюсь к себе.
Надрывной боли не чувствую, зажившие раны не кровоточат, в них лишь пульсирует тихое, глухое сожаление.
О прошлом. О потере нашей семьи, но вместе с этой печалью я всё же могу смотреть в будущее.
“Беременность” Насти не стала для меня трагедией. Это логично, что в итоге Арсений и Настя решили реализовать этот план “общий малыш”.
Я не хочу плакать. И, наверное, я даже готова порадоваться за Арсения, что он вновь станет отцом, но я в нём не увидела радости. В нем слишком много напряжения.
— Я принесу тебе инструменты, — встаю с кровати и шагаю к двери.
Руслан удивлённо оборачивается: