— А у тебя они есть?
Я у двери оборачиваюсь и слабо улыбаюсь:
— Ну, мне в наследство от бывшего мужа в гараже много чего осталось. В том числе и пара чемоданчиков с инструментами.
— Повезло, — хмыкает Руслан. — А то я ж с собой не стал брать отвертки. Не думал, что буду чинить ещё и шкаф.
Он закрывает дверцу и придерживает её ладонью:
— Если бы не наследство от бывшего мужа, то мне бы пришлось сейчас уезжать. — Он подмигивает мне. — Пришлось бы оставить тебя наедине с бывшим мужем.
— Ну, для меня это вряд ли была бы проблема.
— Это могло быть проблемой для меня, — Руслан прищуривается. — Вдруг я бы приревновал?
— Да к чему тут, да к чему тут ревновать? — не могу сдержать смешок, и он выходит каким-то тихим и очень печальным, на грани слёз.
Выхожу из комнаты, шагаю по коридору. Спускаюсь на первый этаж и, прежде чем идти за инструментами, которые хранятся в комнатке под лестницей, иду на кухню.
Бесшумно заглядываю в щель между дверью и косяком. Аришка сидит за столом, а Арсений возится у плиты. Его спина в тонкой водолазке из серого кашемира напряжена.
Движения какие-то резкие и угловатые, будто он сдерживает в себе дикую злость и готов разнести всю кухню в щепки. Таким же злым и резким вчера был и Павлик, когда сломал дверцу шкафа.
— Тебе понравился дядя Руслан? — тихо и угрюмо спрашивает Арсений.
Я напрягаюсь и задерживаю дыхание. Жду ответа от Аришки, которая молчит секунд десять. Она задумчиво жуёт губы, рассматривает потолок и только потом тихо отвечает:
— Я ещё не знаю. Я же его только увидела. Мы даже и не поговорили толком, — молчит и добавляет, — Ну, маме он нравится.
Арсений шагает к холодильнику, достаёт из него бутылку молока, хмыкнув под нос:
— Нравится?
— А у меня, значит, будет братик или сестричка? — Аришка перескакивает с темы дяди Руслана на более животрепещущую для неё тему. — Да, пап?
Арсений на секунду замирает, а после возвращается к плите, вновь стоит спиной к нашей дочери, наливает молоко в небольшую кастрюльку. И тихо говорит:
— Да. Будет братик или сестричка.
Аришка задумчиво наматывает локон волос на палец и выдаёт:
— Тогда мама нам с Пашей тоже должна родить братика и сестричку.
Арсений удивлённо оглядывается, и Аришка поясняет:
— Чтобы было честно. У тебя малыш, и у мамы малыш.
— Чтобы было честно? — переспрашивает Арсений, и в его голосе прорезается настоящая, неподдельная мужская растерянность.
Он, похоже, даже не думал, что я могу родить ещё одного ребёнка, а может, даже и нескольких.
С фертильностью-то у меня всё в порядке, но Арсений за чувствами к Насте совсем об этом забыл.
Какие же мужики эгоисты. По их мнению, мир крутится только вокруг них.
— Да, — Аришка кивает и складывает ладошки на столешнице. Несколько секунд смотрит на них, шевелит пальчиками, а после поднимает серьёзный, не по годам, взгляд и говорит: — Я сначала очень, очень, очень хотела, чтобы вы с мамой опять были вместе. Чтобы мы все опять были вместе.
Она тяжело вздыхает, и от этого вздоха у меня всё сжимается в груди.
— Ну. Я поняла, что ты любишь Настю. Но если ты любишь Настю… то никакого «вместе» больше не будет.
Вот она клонит голову набок, и тоненькая косичка соскальзывает с её плеча на лопатку.
— Ты любишь Настю — значит, будешь с Настей. Ничего страшного. И даже хорошо. Теперь у вас будет ребёночек.
Её голос всё же вздрагивает от ревности, но она медленно выдыхает и улыбается.
— Это хорошо, папа.
Арсений резко отворачивается от дочери, и мне кажется, я чувствую его слёзы, что подступили к его глотке.
Аришка вновь смотрит на свои пальчики и тихо говорит:
— И если мама будет любить дядю Руслана… то я тоже не против. Вот такая теперь у нас жизнь.
Я отшатываюсь от двери, приваливаюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза, и по моим щекам текут слёзы. Я прикрываю лицо ладонями и с большим трудом сдерживаю в себе громкие всхлипывания. Прикусываю кончик языка, чтобы себя хоть так отрезвить от накатившей жалости к моей любимой доченьке.
— Пап, — голос Аришки вновь полон детского любопытства и весёлости, — как ты думаешь, дядя Руслан умеет готовить какао? Вот раковины чинит, шкафы чинит, а какао варить умеет?
33
Я делаю глоток остывшего какао. По языку растекается молочная сладость, густая, почти бархатная, с едва уловимой горчинкой настоящего какао.
Вкус настолько знакомый, настолько родной, что внутри всё сжимается от забытого удовольствия, но я с силой глотаю этот стон.