Я выныриваю из-под стола с ложкой в руке. Поднимаю на Арину глаза и чувствую, как губы сами растягиваются в какой-то жутковатой, слабой улыбке.
— Она грязная, пойду на кухню, принесу тебе чистую.
Это мой шанс. Мой предлог. Мой побег.
Я разворачиваюсь и почти бегу прочь из столовой, чувствуя на своей спине два пристальных взгляда.
Взгляд Арсения — тяжёлый, испытующий.
Взгляд Насти — напуганный, виноватый.
Я не оборачиваюсь. Слышу лишь, как кто-то из них… кажется, Арсений тяжело, сдавленно вздыхает, когда я скрываюсь в проёме двери.
Кухня встречает меня знакомыми запахами — тушёного мяса с черносливом, тмина, свежеиспеченного печенья.
Я прислоняюсь спиной к холодной поверхности холодильника, зажмуриваюсь, сжимаю в кулаке ту самую грязную ложку. Холод металла немного отрезвляет.
рядом замирает Павлик с полной миской картошки и мяса. Густой томатный соус плещется через край, капает на чистый пол.
— Ой! — он ойкает, ловко уворачивается, обходя меня с опаской. — Ты тоже себе пришла добавки наложить?
Я снова пытаюсь улыбнуться, показываю ему ложку.
— Твоя сестра опять ложку уронила. Сейчас я ей принесу новую.
Павлик кивает и выходит назад, в столовую. Дверь за ним не закрывается до конца, и я слышу обрывки фраз.
— …так вы пока посидите с Настей, а я… С мамой переговорю, — это голос Арсения, бархатный, властный, тот самый, что когда-то заставлял меня трепетать от счастья.
— Ладно, — отзывается Павлик. — Как вернешься, то прихвати салфетки…
Тишина. Потом тяжёлые, уверенные шаги. Дверь на кухню открывается полностью, и в проёме возникает Арсений.
Заходит, медленно, почти бесшумно прикрывает дверь за собой, и его тёмный, непроницаемый взгляд приковывает меня к холодильнику.
Я замираю, всё ещё сжимая в руке ту дурацкую ложку, будто оружие против жестокости бывшего мужа.
Арсений делает два шага в мою сторону. Его лицо смягчается, в уголках губ появляется намёк на ту самую новую, лёгкую улыбку, которую он дарит только Насте.
— Меня радует уже то, что ты не кричишь, — говорит он тихо, почти шёпотом.
Я лишь хмурюсь и с силой прикусываю внутреннюю сторону щеки. Резкая боль возвращает меня в реальность. Кричать бесполезно.
Криками я ничего не добьюсь. Ни от него. Ни от детей, которые уже смотрят на него, как на волшебника, несущего их в сказочный Лондон.
— Ты решил у меня отобрать детей? — звучит мой шёпот, хриплый, сорванный.
Арсений медленно подходит к кухонному столу, упирается в столешницу напряжёнными костяшками пальцев.
Несколько секунд молча смотрит на свои руки, на дорогие часы на запястье.
Потом поднимает на меня взгляд исподлобья. Темные глаза, такие знакомые, такие чужие, буравят меня.
— Я не хочу отбирать у тебя детей, — произносит он чётко, отчеканивая каждое слово. — Но я хочу, чтобы они поехали со мной. И ты прекрасно знаешь, что без твоего согласия я не смогу их увезти в Лондон.
Я медленно киваю, всё ещё чувствуя на языке металлический привкус крови.
— Верно. Ты должен добиться от меня согласия.
И я прекрасно осознаю, что стоит мне сейчас встать в позу, закричать «нет, ни за что!», как я в один миг стану для своих же детей злой, скучной, непонимающей мамашей, которая лишила их сказки.
Лишила Лондона, папы-героя и весёлой Насти. Они в том возрасте, когда заграница кажется краем единорогов и приключений. Они никогда не простят мне этого.
И имеет ли мать запрещать такие поездки детям?
— Скажи честно, — внезапно срывается с моих губ шёпот, и я смотрю на Арсения прямо, открыто, уже почти ничего не боясь. — Ты бы дал согласие на то, чтобы я вывезла детей в другую страну? Вместе с другим мужчиной?
Он молчит. Минута тянется вечностью.
Слышно, как за окном воет зимний ветер. Арсений хмурится, смотрит в сторону окна, а потом снова возвращает тяжёлый взгляд на меня.
— Я бы для начала выслушал тебя, — тихо отвечает он с холодной, убийственной уверенностью.
Потом отталкивается от стола, выпрямляется.
— Времени до нашего отъезда ещё много. Есть время для тебя, чтобы ты всё обдумала. Есть время для наших детей, которые смогут принять решение и понять, чего они действительно хотят. Хотят они поехать со мной и Настей или хотят остаться с тобой?
Я горько усмехаюсь. Звук получается сиплым, надтреснутым.
— Конечно, они хотят поехать с тобой. — Делаю паузу, глотая воздух. — А я?.. Я всего лишь скучная, неинтересная мама.
— Они уже подросли, — его голос звучит мягче, почти по-отечески, — они уже не малыши, чтобы нуждаться в тебе, как в воздухе. Они уже взросленькие, и, конечно, им захочется увидеть мир.