Моя бывшая свекровь вновь смотрит перед собой, в одну точку, и даже забывает моргать.
Я подхватываю с тарелки своё куриное крылышко, то самое, что с такой яростью бросил мне Арсений. Аромат корицы и чеснока щекочет ноздри.
— Да, — соглашаюсь я с дочкой, и в голосе моём — вся усталость мира. — Мне, в принципе, тоже надоело грустить.
Откусываю небольшой кусочек. Мясо тает во рту, корочка солёная, хрустящая. И, прикрывая на секунду глаза, думаю с горькой иронией — курица и правда получилась божественной.
— А Паша… — Арина продолжает, словно рассуждая вслух, и смотрит на Руслана, — просто мальчик. Мальчики другие. До мальчиков очень долго доходит.
Она прижимает плечами, а затем пальчиком собирает с тарелки каплю клюквенного соуса и слизывает её.
— То есть у меня будет… третий внук, — произносит Елена Ивановна. Она выдерживает небольшую, тягучую паузу. Её голос становится ещё более растерянным и старым. — Или… внучка?
— А потом у дяди Руслана и мамы тоже будет ребёночек! — с детской, незамутнённой наивностью заявляет Арина. Она смотрит на Руслана широко раскрытыми глазами, будто он уже сейчас ответственен за рождение её нового братика или сестричку. — Когда это будет?
Вот тут Руслан все же теряется. Видимо, именно это детское, прямое любопытство пробивает его броню лжи и наигранности. Он на несколько секунд замирает, мечтательно моргает, кидает взгляд на Елену Ивановну — мол, помогите! — а затем неловко и слишком громко смеётся.
И резко замолкает. Его взгляд встречается с моим. И вдруг, неожиданно, в его глазах — этих глазах обманщика — я вижу вспыхнувший огонёк… надежды? Наивный идиот.
Он что, правда решил, что у нас может быть что-то общее? Я прищуриваюсь.
Руслан явно заигрался и потерял контроль. А значит, этот контроль пора вернуть себе.
Я с мягкой, но неумолимой улыбкой обращаюсь к Иришке.
— Ты же знаешь, милая, что детки рождаются только по очень, очень большой любви, — говорю я тихо.
Арина кивает, её глаза серьёзны.
— А мы с Русланом только в начале пути, — продолжаю я, и каждое слово — это гвоздь в гроб его наивных фантазий. — И мы пока не знаем, куда этот путь нас заведёт.
— Я думаю, что этот путь заведёт к любви, — Руслан, опомнившись, вновь обретает самоконтроль. Он ласково улыбается мне, и в его улыбке теперь — вызов. — По крайней мере, я на это очень и очень надеюсь.
— Достаточно! — Елена Ивановна не выдерживает. Она с силой бьёт прямой ладонью по столу.
Посуда звенит, вздрагивая на скатерти. Она медленно выдыхает, сжимает кулак на столешнице и закрывает глаза. Потом снова открывает их. И смотрит прямо на меня. От прежнего дружелюбия и доброты не осталось и следа.
— Может быть, тебе стоит пойти к сыну? — её голос стальной, полный неоспоримого приказа. — Я думаю, ты сейчас очень нужна своему сыну.
Я упрямо качаю головой, не разрывая с ней зрительного контакта. Моя улыбка становится острой, почти зловещей.
— Я думаю, что сейчас ему нужен отец, — говорю я чётко, отчеканивая каждое слово. — Пусть отец сейчас поговорит с ним. И наконец-таки объяснит, что у папы начинается новый этап в жизни под названием «отцовство».
— Ты же прекрасно понимаешь… — Елена Ивановна неожиданно резко поддается ко мне через стол, и её голос срывается на повышенные тоны, в нём слышится отчаяние и злоба, — он её не любит!
— А зачем папе врать, что он любит Настю? — удивлённо вопрошает Аришка, отправляя в рот кусочек картошки. Она смотрит на бабушку с искренним непониманием. — Он совсем, что ли, дурак?
И от этого вопроса внутри рождается такая бесконечная, всепоглощающая тоска, что хочется выть.
Да, дурак.
Но я остаюсь сидеть с прямой спиной, с горькой улыбкой на лице, разгрызая косточку своего крылышка, вздыхая:
— Ох, Елена Ивановна, не говорите глупостей. Он любит Настю. Он же ради нее со мной развелся.
40
Комната Павлика — это хаос. Учебники, тетради, футболки и одинокий кроссовок разбросаны по полу.
Я стою у окна, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Передо мной — буря. Мой сын мечется по комнате, как раненый зверей, срывая с полок всё, что попадается под руку. Его дыхание — хриплые, прерывистые всхлипы.
— Я думал! Я думал, что ты всё равно вернёшься к маме! Однажды! — его голос, срывающийся на крик, от которого вибрирует воздух.
Он снова подбегает к несчастному шкафу, дверца которого висит на одной петле, и с размаху бьёт по ней кулаком. Дерево с глухим стуком поддаётся, но держится. Он бьёт снова. И снова.