Я стою и терпеливо жду, делая медленные, размеренные вдохи. Если честно, я и сам хочу бегать и крушить все вокруг.
Снаружи я — холодный и спокойный отец, но внутри меня бушует тёмная, густая злость.
Не на него. На себя. Только на себя. За то что, сам себя загнал а тупик, из которого нет выхода.
Я был так уверен. Всего несколько месяцев назад я был твёрдо уверен в своём выборе.
Я думал, что поступаю правильно, когда разводился с Полиной.
Я был уверен, что избавляю нас обоих от нелюбви, которая рано или поздно переросла бы в тихую, удушливую ненависть.
Я был так глуп.
— Я думал! — Павлик снова разворачивается ко мне. Его лицо залито багровыми пятнами, шея напряжена. В глазах — море горячих, несправедливых слёз. Его голос становится выше, пронзительнее. — Я думал, что мама тебя ждёт! Что она тебя любит и ждёт!
Он пинает свой рюкзак. Тот летит в стену, не долетает и с глухим ударом приземляется на ковёр.
— А она замуж собралась! — он вскидывает руку, указывая в сторону столовой, где остались Полина и этот… Руслан. Потом другую руку — на меня. — А ты опять станешь папочкой?
Аришка смирилась. Моя умная дочка приняла этот мир таким, каков он есть, и теперь учится быть в нем счастливой девочкой. Без полной семьи.
А мой сын… мой сын, поняв, что прошлое не вернуть, вспыхнул. Яростно, отчаянно, по-мужски. Когда у мужчин наступает прозрение, они не плачут. Они крушат всё вокруг.
Я делаю медленный вдох. Мне не нужно прозрение, ведь я поступил правильно.
Я ведь помню. Помню свои же слова: «Я её разлюбил». Помню это тягостное, давящее ощущение рядом с Полей, когда она ложилась ко мне в нашу кровать, ища близости.
Я терпел. Терпел её разговоры, в которые уже не вслушивался. Терпел её обиды, её тихие вздохи. Терпел, терпел, терпел, пока моя терпелка не лопнула. И психолог… да, этот чёртов психолог лишь подвёл черту, убедив меня, что нам не стоит быть вместе. Ведь любви больше нет. Разве нет?
— Ты должен был вернуться к маме! — рёв Павлика вырывает меня из водоворота воспоминаний.
Он стоит, широко расставив ноги. он тяжело дышит.
— Но теперь поздно! — он вскидывает руки, и этот жест полон такого отчаяния, что у меня сжимается горло. — Она влюбилась! И теперь у меня будет отчим!
Его крик срывается в натужный, истеричный смех. Он снова пинает дверцу шкафа, и на этот раз она не выдерживает — с оглушительным грохотом падает на пол.
Павлик набрасывается на ящики, начинает вышвыривать из них вещи, слепые в своей ярости.
— А я возьму и свалю из дома! — вдруг заявляет он, сжимая в руках синий джемпер. Его глаза горят мрачным, решительным огнём. — Просто куда-нибудь свалю! К тебе я больше не поеду! А здесь жить не стану!
Он переводит на меня взгляд, полный ненависти и боли.
— Вы оба… — его голос снова срывается на крик, хриплый, раздирающий душу, — предатели!
Это слово бьёт меня прямо в сердце, и вся моя выстроенная защита, всё моё ложное спокойствие рушится. Опадает осколками.
— Мы просто живем дальше… — с прерывистым выдохом говорю я.
И вдруг, сквозь пелену собственного гнева и растерянности, до меня доносятся тихие знакомые шаги.
Я замираю. Павлик застывает, прислушиваясь.
— Павлик, если ты опять сломал шкаф, то теперь точно будешь сам его чинить, — усталый голос Полины лети по коридору, — или будешь жить со сломанным. Или вообще без шкафа.
Её шаги приближаются к двери.
— Да пошла ты! — рявкает Павлик.
— А ну, не смей так с матерью разговаривать, — вот тут уже я повышаю голос, — рот прикрыл!
Павлик замолкает, медленно переводит на меня взгляд. Я жду, что и меня сейчас пошлют далеко и надолго, но в его глазах уже нет ярости.
Только бесконечная, детская вопросительность. И надежда. Слабая, умирающая искорка надежды, что папа всё исправит. Что папа — волшебник.
Мой выпад на его агрессию он расценил как проявление защиты в сторону Полины. Раз я его так яростно одергиваю, то для нашей семьи есть шанс.
Дверь в комнату тихо открывается. На пороге стоит Полина. Она окидывает взглядом разгром, её глаза останавливаются на упавшей дверце шкафа, потом на моём напряжённом лице, а затем на заплаканном лице сына.
— Знаешь, Паша, чужой труд надо уважать, — она прищуривается. — Руслан на совесть починил твой шкаф. Ты бы хоть что-то другое сломал.
— Мне не нравится Руслан, — рычит мой сын.
И мне тоже. Очень не нравится. так не нравится, что я готов его вышвырнуть на улицу и отпинать ногами, но…