— Ты вообще о детях подумала, когда хахаля себе завела? — рявкает он мне в лицо.
От его агрессивного, полного ненависти вопроса я теряюсь на несколько секунд. Стою с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Он давно не был таким… живым.
Таким эмоциональным, даже если эти эмоции — черные и губительные.
Я возвращаюсь в реальность и из меня вырывается тот крик, который должен был выйти из меня в тот момент, когда я узнала о Насте:
— А ты думал о наших детях, когда ушел к другой?! Ты думал?!
— Да! — он не унимается, его дыхание горячее и прерывистое. — Я думал! И знаешь, что я надумал?
Он кричит так, что у меня в ушах звенит.
— Я думал, что детям лучше не видеть того, как муж, как их отец… — он вдруг переходит на сдавленный, страшный шепот, — как их отец терпит сквозь зубы их мать. Терпит. Ты понимаешь?
Последнее слово — как плевок. И следом вновь гром, ярость, сметающая всё на своём пути:
— Я слишком много думал, ясно тебе? Думал, думал, думал! И мы ходили к этому дебильному психологу, у которого я тоже… опять думал и думал!
— Ах, теперь ещё и психолог виноват? — смеюсь я, и смех мой звучит истерично и горько. — У тебя все вокруг виноваты, но только не ты сам!
— Ну, знаешь, милая, — вступает Елена Ивановна, скрестив руки на груди с видом неоспоримого авторитета. — Сейчас очень часто всех этих современных психологов обвиняют в том, что они разрушают семьи. Раньше столько разводов не было. Как и не было всяких ваших психологов. Все они шарлатаны.
Я не реагирую на ее замечание.
Вся моя сущность сосредоточена на человеке передо мной. На его глазах, в которых, сквозь всю ярость, я вдруг, о боже, вижу, наконец, сожаление.
— Ты уйдёшь, — повторяю я уже почти беззвучно, выдыхая последние силы. — Из моего дома. Или тебя Руслан отсюда вышвырнет.
Это пустая угроза, и мы все это знаем, но я не могу ничего другого придумать. Я истощена.
— А после, — добавляю я, находя в себе последние запасы жестокости, — я позвоню твоей Настеньке и расскажу, как ты напрашивался переночевать у меня в гостях. Как ты думаешь, ей такое понравится?
Повисает тягостная, густая тишина. Арсений смотрит на меня. Долго-долго. Его грудь тяжело вздымается. И вдруг ярость в его глазах гаснет, сменяясь чем-то другим. Чем-то усталым, пустым и бесконечно печальным.
— Мне сейчас все равно, что она скажет, — глухо и слишком честно отвечает Арсений.
42
Я сижу на диване, откинувшись назад на мягкую спинку, и прикрываю глаза.
Елена Ивановна увезла разъярённого Арсения. Увела ловко, как дрессировщица опасного зверя.
Подгадала момент, подошла сбоку, вложила в его напряженную руку свою, заботливую и узловатую, и прошептала что-то, от чего он, сломленный, позволил увести себя.
Я знаю, что сейчас она у себя дома продолжит свою работу. Усадит в кресло, нальёт дорогого крепкого напитка, заведёт разговор о Насте, о будущем ребёнке, о его планах.
А потом по-матерински, крепко, обнимет, прижмет к своей груди, накормит чем-нибудь вкусненьким. Наверное, тем самым грибным пирогом, что он любил в детстве.
Я бы тоже так поступила. Даже взрослым, седым мальчикам в определённый острый момент жизни нужна мама.
Забавно, что именно сейчас Арсению нужна мама, а не в момент развода, когда он был так уверен в своём решении уйти и в своих силах.
Сейчас он уязвим, растерян и беспомощен перед бурей эмоций и перед осознанием того, что, вероятно, в своём безбашенном, бессовестном и эгоистичном поступке он поступил неверно.
Что, возможно, у нас с ним был другой выход.
Я тяжело вздыхаю. Чувствую, как соседняя подушка дивана мягко продавливается.
Руслан. Он заботливо, почти ритуально, накидывает на мои плечи и колени тёплый пушистый плед. Придвигается ближе, его бедро касается моего. Он приобнимает меня, его рука — тяжелая и горячая — ложится мне на плечо, прижимает к себе.
А затем он целует меня в макушку. Его губы, мягкие и влажные, задерживаются на моих волосах дольше, чем на несколько секунд. От этого прикосновения по спине пробегает холодная дрожь.
Я выдыхаю с раздражением, коротко и резко. Но Руслан воспринимает этот выдох как выдох печали и тоски.
— Всё хорошо, — тихо говорит он. — Я рядом.
Я хочу его оттолкнуть, вырваться из этого фальшивого уюта, крикнуть, что мне не нужна его жалость, его игра, но после ссоры с Арсением у меня не осталось сил на агрессию в сторону Руслана.
Внутри — выжженное поле, пепелище. Поэтому я снова делаю глубокий, дрожащий вдох и продолжаю сидеть в его объятиях с закрытыми глазами.