Что-то тут подозрительное происходит. Что-то очень нехорошее.
Я отпускаю штору.
Какого черта Руслан посмел приехать в дом моей матери? Что, блин, происходит?
Быстро выхожу в прихожую, на ходу накидывая на плечи мое пальто. Не застегиваю. Распахиваю тяжелую входную дверь.
Холодный утренний воздух бьет в лицо, пахнет влажной землей.
— Мам! — говорю я уже на повышенных тонах, сходя с крыльца.
Мама замирает, все еще упершись ладонями в грудь Руслана. Тот не шевелится, его поза выражает скорее раздраженное терпение. Затем он медленно переводит взгляд на меня. А мама, наконец, отдергивает руки, будто обожглась.
— Доброе утро, сынок, — говорит она, и голос ее слаб, а лицо… лицо такое, будто она крупно нашкодила.
В ее глазах мечется страх и какая-то детская вина.
Я спускаюсь по ступеням крыльца. Теперь я обращаюсь к Руслану. В горле першит от сдержанной ярости.
— Можно поинтересоваться, какого черта ты тут забыл? — мой голос низкий, рычащий. Я делаю несколько шагов к ним, сокращая дистанцию. Ноги сами несут меня, будто на бой. — Допустим, я еще могу как-то понять, почему ты ошиваешься в доме моей бывшей жены, но что ты забыл в доме у моей матери?
Я делаю паузу, сжимаю кулаки в карманах пальто.
А Руслан уже не уходит. Напротив. Он выходит вперед, навстречу мне, с тем самым наглым вызовом прищуривается и коротко хмыкает.
Надо признаться, я сейчас безумно рад тому, что он решил остаться. Возможно, у меня будет повод начистить ему рожу.
— Мы с твоей мамой, по сути, были деловыми партнерами до сегодняшнего дня, — Руслан улыбается широко и приветливо, но в его глазах нет ни капли тепла.
Одна лишь холодная, расчетливая насмешка.
— Вот же козел, — тихо, но внятно шипит позади него моя мама и накрывает лицо ладонью, будто пытаясь спрятаться.
Руслан оглядывается на нее через плечо и вздыхает, как уставший воспитатель:
— Полина все равно уже все знает. Знают ваши внуки. И я думаю, что Арсений тоже скоро, довольно скоро, все узнает. Так, может быть, ему лучше все от нас напрямую узнать?
— Ты был небрежен! — неожиданно агрессивно рявкает мама на Руслана, опуская руку. Ее глаза горят уже не страхом, а злостью на него, на этого неудобного, вышедшего из-под контроля актера.
— Узнать что? — спрашиваю я и делаю еще два шага.
Мы стоим почти вплотную.
— Узнать то, что твоя мама, — Руслан тоже бесстрашно делает шаг ко мне, его лицо теперь серьезно, в нем нет и тени уютной добродушности, — разыграла для тебя и для Полины удивительный спектакль, в котором главную роль играл я.
Руслан театрально разводит руками, и я понимаю, что сейчас вижу перед собой какого-то другого человека.
Совсем не того Руслана, тихого, хозяйственного, «уютного», с которым я познакомился вчера. Это уверенный в себе циник, и он сейчас наслаждается моментом.
Я смотрю на мать. Она Поджимает губы и гордо вскидывает подбородок.
— Какой… спектакль? — выдавливаю я.
— Я должен был влюбить в себя твою бывшую жену, — Руслан скалится в улыбке. — И у меня это получилось.
— Но ты был небрежен! — вскрикивает моя мама. — Как ты мог допустить, чтобы она тебя подслушала, а?
Попытки Полины начать новую жизнь, моя собственная, дикая, неконтролируемая ревность — все это оказалось… Постановкой, режиссером которой была моя собственная мать.
— Мам… — я шумно выдыхаю, — зачем?
— И мы по этому поводу вчера с Полиной немного повздорили, — Руслан вздыхает, — но я все еще думаю, что у нас есть шанс.
46
— Признавайся, — говорю я и ставлю перед мрачным Арсением чашку с чаем, поднимаю на него взгляд. — Пришёл позлорадствовать.
Он молчит, подхватывает чашку за ручку, делает медленный глоток, не спуская с меня взгляда. Под левой щекой у него распухшая, багровая ссадина. Под глазом — глубокий синяк, цветом от сливового до жёлто-зелёного. Веки заплыли, и глаз почти не открывается. Осталась только тонкая щель, из которой смотрит на меня усталый, знакомый зрачок.
— Это ты можешь позлорадствовать тому, что твой ненастоящий ухажёр врезал мне, — Арсений с мужской, глупой обидой отставляет чашку, тяжело вздыхает и смотрит уцелевшим глазом в сторону окна кухни, за которым на подоконнике копошатся воробьи.
— А ты ему достойно ответил? — спрашиваю я и сажусь за стол, смахиваю со столешницы воображаемые крошки.
Поверхность холодная и гладкая под пальцами.
— Я драку и начал, — говорит Арсений. Пытается нахмуриться, но я вижу, как его чуть вздрагивает от боли. Он вновь смотрит на меня. — Я думаю, что я твоему Русланчику нос сломал.