Он делает шаг ко мне. Затем ещё один. Сокращает расстояние между нами до минимума.
— И, Поленька, послушай, — он серьёзно всматривается в мои глаза, и на миг мне кажется, что я вижу в его зрачках того старого Арсения. — Мы с тобой разошлись в хороших отношениях. Без скандалов. И я тебе бесконечно благодарен за то, что ты была мудрой и осознанной женщиной.
Он замолкает, подбирая слова. Потом внезапно его тёплая, широкая ладонь накрывает мою руку с ложкой.
Он осторожно забирает ложку, откладывает в раковину с тихим лязгом. А потом его пальцы снова смыкаются вокруг моей кисти, крепко, почти по-родственному сжимают её.
— И я могу устроить то, что ты тоже поедешь в Лондон.
Я попёрхиваюсь, воздух застревает в горле.
— Что?
— Мы же можем оформить и твою поездку, — поясняет он, и в его голосе звучат нотки делового, уже почти осуществлённого проекта. — Почему бы и нет?
— Поехать… с вами? — я слышу свой собственный, полный недоумения и горькой насмешки голос. — Что это ещё за извращение?
— Не с нами, — он хмурится, и его пальцы слегка разжимают хватку. — Не надо говорить, что я предлагаю тебе какую-то поездку “дружной шведской семьей!. Нет. Мы отдельно поедем, ты отдельно поедешь. Но я поспособствую тому, чтобы тебе дали визу. Поспособствую тому, чтобы ты сняла хорошее, комфортабельное жильё. Рядом.
Я медленно, очень медленно вытягиваю свою руку из его тёплого, захвата. Отступаю на шаг назад, к окну, и отворачиваюсь, прижимаю ладонь ко лбу.
Я делаю медленный, прерывистый выдох, пытаясь осмыслить предложение, которое звучит одновременно как насмешка и как последний шанс.
— Я понимаю, решение сложное, — вздыхает за моей спиной Арсений. Его шаги отдаляются… — Но время есть. Никто не увозит детей вот прям сейчас. И никто не требует твоего решения за пять минут.
Я слышу, как он наливает себе воды из крана. Слышу, как глотает.
— Я знаю, что ты примешь верное решение, Поля.
5
Я закрываю дверцу холодильника спиной. Лаковое покрытие — прохладное.
В руках держу спелое, почти идеальное красное яблоко. Его гладкая, прохладная кожица пахнет сладостью и приятной кислинкой.
Я перекидываю яблоко из ладони в ладонь. Вес его удивительно плотный, реальный, заземляющий.
Жонглирование яблоком немного успокаивает.
Смотрю на тёмно-красный бочок, на маленькую коричневую метку-завиток. Потом опускаю взгляд на пол, на кафель с бледным геометрическим узором, и, наконец, поднимаю глаза на неё.
На мою маму.
Она сидит за кухонным столом, прямая и надменная. Руки сложены перед собой на деревянной столешнице. Смотрит на меня. Не моргает. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз сердитый, испепеляющий. Тонкие, лишённые всякой мягкости губы поджаты так плотно, что стали просто бледной нитью на её лице.
Новости вываливаются из меня сами, сухие, обезличенные, будто не про моих детей, не про мою сломанную жизнь.
— В общем, вот такие новости, мам. — Я пожимаю плечами, и жест этот кажется мне чужим, неестественным. — Он хочет их увезти. В Англию.
Мама медленно, очень медленно выдыхает. Воздух со свистом выходит через её тонкие, раздражённо вздрагивающие ноздри. Она складывает одну ладонь на другую.
Руки у неё — костлявые, с длинными пальцами и аккуратным маникюром без лака, выдают её возраст, но не слабость.
Вся она — строгая, сухая, затянутая в блузку цвета пыльной розы с маленькими пуговицами до горла. Высокая талия строгой юбки из тёмной шерсти, острые плечи, короткие седые волосы, уложенные безупречной химической волной.
Высокие скулы, придающие лицу аристократизм и вечную, непрошибаемую отрешенность.
— Без твоего разрешения он не сможет их никуда вывести, — тихо и чётко проговаривает она. И вскидывает одну, такую же идеально выщипанную, седую бровь. — И ты ему не позволишь вывести за границу моих внуков.
Она высокомерно ведёт острым плечом и вскидывает подбородок.
— Оформи запрет на выезд. И всё.
Я усмехаюсь. Звук получается коротким, колючим и отчаянным, а затем говорю:
— Так бы поступила ты.
Мой голос тихий, но уверенный и ровный. Внутри всё дрожит, но снаружи — лёд.
— Ты мне не разрешала общаться с отцом. Видеться с ним.
Мама хмурится. На её высокой, гордой переносице залегает глубокая, знакомая с детства вертикальная морщина. Морщина злости. И ревности.
— Я… — начинает она.